Чтение онлайн

Князь Нагой, целуя крест, утверждал, что царевича убили злодеи, коих подослали из Москвы.

— А главный из злодеев, — твердил Михайло Нагой, — дьяк Битяговский. И разбой он чинил руками сына Данилы, да племянника Никиты Качалова, да Осипа Волохова, да мамки боярыни Волоховой, которая в измену вошла.

— Како же они могли учинить разбой, ежели отрок был под вашим доглядом? — выпытывал Геласий.

— От домашнего вора не убережёшься, — отвечал Нагой.

— Что же, и вся зброя смертоносная ими приготовлена для убиения отрока?

— Знамо.

— Три пищали, три сулебы, пистоли, счётом пять. С такой зброей на татар идти, какую они приготовили.

— Знамо, — твердил Михайло, ещё не придя в себя от выпитого тайком ранним утром зелья. Глаза у него были мутно-красные, одичалые. Дай такому в руки топор, скажи: руби головы, — не дрогнет, будет сечь.

«Разбойник, тать ночной, волчище», — костерил в душе митрополит Михайлу. И тут у Геласия мелькнула мысль, которой он сам испугался: «А что, если Нагой учинил злодейство над царевичем в белой горячке от зелья?» Видывал же таких Геласий: сами себе руки рубили и не помнили, как приключалась беда. Крикнул на Михайлу:

— Целуй крест, боярин, да говори, скоко зелья в день лопаешь! — И Геласий сунул тяжёлый серебряный крест к лицу князя: — Правду, как перед Богом!

— А пока язык не утонет.

— И всё в памяти?

— Грешен, владыко, забываюсь.

— А к какому часу заблуждение приходит? Пополудни?

— Нет, ране. Инший раз сразу после утренней трапезы.

— И что же ты в сие время творишь, как потеряешь себя?

— Всяко бывает, владыко, откука мне знать?

— Да сказывают же тебе опосля, что чинишь?!

— Рекут, токмо поверить как? Да будто бы я на барыш-день, ан нет, на день святого Сидора или того ране, когда пришёл Федул и землю продул, будто бы я свиней в посаде резал, счётом три! Может, и было...

— Тать! Ехидна! Нехристь! — гремел Геласий. — Да ты ещё смеешь уличать в разбое дьяка Битяговского! На правёж, на дыбу, в хомут тебя, разбойника! — И Геласий схватил Михайлу за грудь.

За дверью стоял и слушал допыт брат Михайлы, Григорий, который сразу ворвался в покой:

— Как смеешь, владыко, над боярином суд неправый вершить?! — И схватил Геласия за руку, да сжал крепко, сам багровый весь, глаза кровью налитые, перегаром несёт.

Геласий хотя и постарше Григория, но и ему силы не занимать. Другую руку протянул к Григорию и тоже за грудь схватил да и стукнул братьев голова об голову.

И потеряли братья силу, обмякли, а как пришли в себя, взмолились.

— Прости нас, грешных, владыко, — заныл Григорий.

— Прости, да токмо крови племянника нет на нас, — вторил Михайло.

— Да како вам верить, тати угличские! — встал над братьями во весь богатырский рост Геласий. — Признавайтесь, как свели царевича в могилу!

Братья-бояре упали на колени.

— Владыко, не отдавай на царский правёж. Нет на мне крови Дмитрия. И в беспамятстве не свершил бы! — кричал князь Михайло.

— А кто в сим злодействе виноват, мы теперь и не знаем подлинно, — вторил старшему брату Григорий.

Геласий плюнул под ноги с досады и ушёл к Шуйскому с докладом. Сие происходило ещё до того, как появиться в Угличе патриарху. Шуйский считал себя в городе хозяином положения и справы, порученной царём, и отчитал Геласия за то, что допыт не по форме вёл.

— Ты, поп, князей за грудки не хватай! Ещё не глава церкви. И боле не пытай их. Сам сыск поведу!

Геласий в спор с Шуйским не пустился. Знал, что сия лиса сей час извернётся, его овиноватит, а после ещё и напакостит, патриарху чего не следует наговорит.

— Грешен, князь-боярин, ретивое взыграло. Да и они хороши: тут горе, царевич живота лишённый, а они что ни день до положения риз упиваются.

— Ведомо сие мне. И всё на замету пошло. А ты ступай к архимандриту. Пусть он тебе покажет правду, какая за ним... Да горожан чтобы указал, кои самосуд учинили над государевыми слугами. Да помни, чтоб сутаны ваши не сплелись!

Князь Василий потом сам ходил к Нагим. С Марьей вёл беседу, с братьями тоже не удержался, в свару пошёл, отчитывая их:

— Ни чести в вас княжеской, ни совести Божьей! Весь Углич в одно слово кричит: спились Нагие! Како же верить вам? О чём мне докладывать государю-батюшке?!

Сама Марья одичала от горя. Бога гневила погаными словами, как язычница. А ещё царя Фёдора поносила, о страхе забыв.

— Поплатишься ты, душа, за брань. Ни Всевышний, ни царь-батюшка в твоей беде не повинны. Следствию лучше поспособствуй, расскажи, как всё было, без утайки.

Марья и к Шуйскому без почтения отнеслась.

— Чай, вижу, кого защищать-выгораживать приехал. А я и под пыткой скажу, что виноват в смерти моего сына Бориска-смерд.

— Опомнись, мать! Дерзость, а не горе в тебе кричит. Видел я рану на теле царевича. Не самодельная. Да токмо долго ли было и разверзить, коль умысел у кого возник.

— Ой, князь, что ж ты моё горе солью присыпаешь?! Вина моего сына одна — царевич он, истинный от Бога. И ему бы корону державную нести после Фёдора. Да смерду она, знать, снится! — Властная, непокорная, высокомерная женщина, будто вобравшая в себя в последние часы жизни мужа всю его жестокость, Марья и князя Василия готова была испепелить своей злобой-ненавистью. Да был он для неё недосягаем.

Шуйский умел заглядывать хитрыми глазками-буравчиками в людские души. И озноб пробежал по его худой хрящеватой спине, будто лили на неё воду из иорданской проруби. «Да будь я онагрь, ежели ошибусь, что она не учила сыночка головы нам рубить на волжском берегу. Учила! Учила! Пожру готовила! — И возвеселился князь: — Рубил твой отпрыск ледяные головы, а наши-то вот они, с ушами да с носом торчат из живых телес!» Запомнил Шуйский, что в угличской сказке о «ледовом побоище» было и его ледяное изображение. Посмеялся, и озноб прошёл. И допыт стало вести легче. «Токмо чего и допытывать? Всё уж и без того яснее ясного. Под корень нужно рубить эту породу василисков. Вот и весь сказ». Хитрец нутром почувствовал, что ему с Борисом Годуновым удобнее жить, чем жилось бы с Нагими. «Вот и свояченицу-красавицу за братца моего молодшенького отдал. Ищет миру со мной сей вострыш. И за старшего брата раскаянием не остыл. И я жажду мира. Да что в том плохого-студного?!»

— Так что готовься к ответу, Марья, — тихо сказал Шуйский и покинул палаты князей Нагих.

А митрополит Геласий закончил свой допыт над архимандритом Воскресенским Феодоритом под звон серебряных кубков с золотистой медовухой. Правда, не вдруг они сели к ендове. Пришёл Геласий к Феодориту и рявкнул с порога:

— Безвестный поп, службы не знаешь! Како такое в твоём приходе содеялось, что сами себя к убиению приводят!