Чтение онлайн

Уходили послы с такими же наказами в немецкую, шведскую, французскую земли, всюду поднимали знамя независимой русской церкви.

Да и внутри государства Иов стремился всякими путями просветлять лик церкви, укреплять её силу, её влияние на верующих.

Шёл он к этому и неведомыми до той поры путями. На праздник Святой Равноапостольной княгини Российской Ольги, который приходился на 11 июля, решил патриарх дать волю всем сидельцам монастырских и церковных тюрем. К тому же подтолкнул и царя Фёдора, чтобы открыл тюремные избы да башенные казематы при Разбойном, Земском и Стрелецком приказах. Фёдор, однако, не выразил горячего желания дать волю татям. Но и патриарху перечить не стал, лишь заметил: как Дума решит.

Судьбу сидельцев Патриаршего приказа Иов решил самостийно. Ранним утром в праздник Святой Ольги патриарх проснулся с первыми признаками зари. Прочитав молитву «Отче наш, Иже еси на небесях», Иов вышел на кремлёвский двор и направился в Чудов монастырь в сопровождении дьякона Николая. На душе было благостно, потому что видел Иов Россию живущей в покое, в трудах праведных, без распрей и войн.

Патриарху казалось, что боголепному царствованию Фёдора при мудром правителе Борисе не грозят никакие потрясения. Почти все годы царствования Фёдора было спокойно вокруг России и тихо внутри её. Именем Фёдоровым были ненарушаемы державные законы; миновало время слепого произвола. Государь и правитель радели о благоденствии россиян, о безопасности достояния. Всюду виделось достохвальное усилие царя и правителя обустроить державу, украшалась Москва, тянулась ввысь церквами и соборами, и Русь украшалась. Патриарх видел причину этого в одном — в том, что русский народ никогда ранее так безмятежно не жил. «В кои-то веки было, чтобы торжища ломились от брашно, чтобы четверть пшеницы стоила тридцать копеек серебром», — радовался патриарх, как раз накануне побывав на Варварином торжище. А в четверти той восемь пудов отборного зерна.

Видел патриарх и то, что утихли распри среди царского синклита. Все мирно живут: Романовы, Шуйский, Мстиславский, Бельский. Конечно, дай им послабление, так тут же замахнулись бы на Годуновых. Да корни этого рода так крепко вросли рядом с царским троном, что нет той силы, какая потревожила бы их. А уж тем паче — вырвала. Фёдор и Борис — одно целое: венец на царе, а государство — на правителе.

А что в церкви? Всё ли благополучно в патриаршестве, спросил себя Иов. Было совсем недавно время, отмеченное мшеломством, распрями, лукавством. Да миновало. Дионисий, первый мшеломник, похоже, смирился со своей участью, не чинит козней, дерзостью не похваляется. Надолго ли?

В тайниках души у первосвятителя русской православной церкви, как у большинства смертных, таилось суеверие. Он утверждал, что какой бы боголепной ни была жизнь, где-то в глубинах её всегда таится нечистая сила. Он знал, что сатана-дьявол и его слуги не дремлют и больно бьют тех, кто не ищет опоры в вере к Всевышнему Господу Богу.

И потому Иов, вздохнув глубоко в утешение, отправился в подвалы Чудова монастыря пострадать вместе с сидельцами, хотя бы мысленно побыть на их месте, чтобы укрепиться в задуманном деянии, дать волю покаявшимся сидельцам. Вид тюремных бедолаг, их громкие покаяния, их стенания и мольбы об отпущении грехов настраивали Иова на благую деятельность, давали силы творить добро, противостоять злу.

В тюрьме Чудова монастыря, шагая по переходам подвалов в сопровождении дьякона и кустодия, Иов услышал протяжную тихую песню, которая доносилась из кельи-камеры:

Иов подошёл к келье-камере, увидел в ней двух баб и девицу, спросил богородного сторожа, сопровождавшего его:

— За кои грехи в сидельцах?

— Ведовством промышляли, святейший владыко. От сглазу лечили, грыжу выправляли... — Хотел добавить, дескать, на себе испытал, но смолчал.

— Кто лишил воли?

— Пристав Федот по доносу Никодима-подьячего.

— Есть ещё сидельцы?

— Нет ноне.

— Отпусти их с миром.

— Дай бог здравия тебе, святейший, долгие лета. Сей же час выпровожу. Да ты бы побывал в Кирилловом монастыре. Там страдальцев вельми много.

Иов внимательно посмотрел на кряжистого старца, но не спросил, откуда ему знать, сколько сидельцев в Кирилловом монастыре, лишь похвалил:

— Сын мой, ты поступил по-христиански. — Иов ушёл в Кириллов монастырь, в прошлом опекаемый митрополитом Дионисием, насаждавшем там жестокие нравы. Иов шептал: «Да не сотвориши добра, не познаешь его силы».

На патриаршем дворе, на Соборной площадь — людно, шумно. Сбежались горожане, да больше из Земляного города: с Остоженки, Мясницкой, Никитской и Тверской. Ещё будто весь Скородом сбежался, и с Варварки нагрянули, с Красной горки — тоже. Прослышал народ, что в Кремле будут вершить суд и расправу над ведуном и колдуньей. Ан как верить такому, самому не узревши? Да и совсем невероятное вершится, потому как неделю назад сам патриарх всея Руси всяких сидельцев на волю выпускал. Ну времечко пришло: то милость, то расправа! Слухи бродят-шастают, с уха на ухо летают сороками. Верь не верь, а креститься надо на Святую Троицу. Да ещё на сына Божия Иисуса Христа, который есть Бог и есть человек и ради спасения людского сошёл на землю. А как не положишь крест на чело, на грудь да ухмыльнёшься весело ненароком, так тебя проворный шиш сей миг в колдовской ряд зачислит, до судных дьяков побежит, Кустодиев позовёт. Молись не молись опосля — не отмолишься.

Времечко-то какое, самое что ни на есть ведовское-колдовское — заиграй овражки! Скачут ручьи по тем овражкам, по скатам гор, на перекатах глукочат — шепчут колдовское. В лесу березор властвует: сок двинулся от корня, жбаны подставляй под урезы, пей, бодрись вешним хмелем. Но не забывай, что в березоре чары ведовские таятся.

Московский народ ушлый, мало чего боится. Ему потешиться охоты не занимать. Вот и прибежал на кремлёвские площади. Под весенним небом сини много, свету ещё больше — благодать. Только что отшумел Родион-ледолом: погуляли! Следом за ним поднялся Антип-водонос. Силён Антип, Москву-реку на холмы поднимает, к Василию-выверни-оглобли в гости собрался. А как же без Егория-скотопаса? Нет, без Егория-скотопаса никакой апрель не наступит. Однако стать у апреля особая. Апрель — никому не верь да почаще лоб крести.

И крестится на патриаршем дворе народ после каждого пролётного слова. Но мужики и бабы, те, что с Варвариного торжища пришли, больше молчат, языки в норах держат. И то сказать: ведун и колдунья, что расправу ждут, — деревенские, вроде бы изба у них в Успенском. Зато мужики с Алабовой горы да бабы с Кулишек криком изошлись: «Нам их на суд и расправу! Нам!»

Из Китай-города да из Белого города толпа степенных собралась, возле самой стены Успенского собора сбились. Среди них разговор идёт, договариваются, что, если кто первым крикнет: «На всём миру их на костёр!» — того серебром щедро одарят. Каково?! На костёр! Давненько Россия костров не знала. И нудит внутрях узреть, как душа грешников в ад начнёт отлетать. Ан как нет той души? Чего и глаза лупить тогда?!

Тут появился подьячий Патриаршего приказа Никодим. Хотя подьячий и невелика птаха, а галдёж, что ни шаг Никодимов, — всё тише. Да и вовсе смолк. Никодим козлиную бородёнку через кулак цедит и глаза не пучит, а дело знает. Как пить дать растолмачит, в чём повинны мужик Сильвестр да девка Катерина из Успенского.

Но подьячий Никодим не из тех, кому нужно на Соборной площади криком исходить для простолюдинов. Прошёл он к тем, кто из Китай-города честь оказал, раскланялся многажды вбоки и всан. И на выведы стал отвечать. Чего уж там, колдовская справа всем в усладу любопытна. Никодим о ней говорит красно. В кои-то веки случились колдовские дела при светлейшем царе Фёдоре.

И страшно стало московскому люду, когда услышал от Никодима, что девка Катерина вынимала царёв след. Да говорил Никодим ещё, будто девка Катерина есть неведомых до сей поры кровей и, только свечу горящую к ней поднести, так и вспыхнет вся, а не сгорит. Будто она вся огнедышащая, дерзкая и мужикам неподвластная. Но последнее тут же кой-кто из знатных женолюбов чужбинки опровергнуть успел: дескать, нет такой девки, которая бы устояла перед соблазном греховным. Да это к слову горожане обронили. А главное — всё про царский след. Ну взяла она царский след, как в Благовещенский собор царь шёл. А зачем? Кто стоит за девкой Катериной? «Сечь бы её розгами!» — крикнули Никодиму. А он перекрестился и ответил, что пытались сечь. Да как положили на скамью, а палач от вида её тут же и слепнуть зачал. И другой — тоже. Да будто сам Семён Никитович Годунов взялся за неё, ан и у него сорвалось. Тело-то у неё, ни дать ни взять, мраморное случилось. «Да, камень секи не секи, а слёзы не высечешь, токмо искры...»