Чтение онлайн

Я уселся в кресло рядом с кроватью.

— Почему бы и нет? — спросил я с напускной веселостью.

— Я вам уже говорил, что нет никакой причины относиться ко мне по-доброму. Я пришел сделать своего рода признание. Не знаю, почему именно вам, Бастэйбл. Может быть, потому что вы одна из жертв. Сингапур и все остальное…

— Это позади, — сказал я. — И все это, разумеется, не имеет с вами ничего общего. Война бесконечна. «Лучшее, на что мы можем надеяться, — это мгновения передышки посреди вечной битвы». Я цитирую Лобковитца.

Его сумасшедшие глаза сверкнули иронией.

— Вы тоже читали его. Вот уж не думал, что вы красный, Бастэйбл.

— Я вовсе не красный. И Лобковитц еще меньше, чем я.

— Как посмотреть.

— Кроме того, я говорю так, исходя из большого личного опыта.

— Военного?

— Я был солдатом. Но, в конце концов, я пришел к заключению, что человечество, оказавшись в стабильном состоянии, само находит для себя источники напряженности. Эта напряженность делает нас теми, кто мы есть, и часто приводит к войнам. Чем больше наши достижения, тем ужаснее наше оружие.

— О, с последней мыслью я полностью согласен. — Он вздохнул. — Но вы не думаете, что для человечества возможно принять эту напряженность и создать определенную гармонию между противоположными полюсами? Так возникает музыка.

— Мой опыт учит меня иному. Разумеется, мои надежды, вопреки моему опыту, развиваются в этом направлении. Однако мало смысла в подобной дискуссии, поскольку мир находится в ужасающем состоянии. Этот отвратительный Армагеддон закончится, вероятно, только тогда, когда с неба упадет последний военный корабль.

— Так вы действительно считаете это Армагеддоном?

Я не мог сказать ему того, что знал: что я уже пережил три альтернативные версии нашего мира и в каждом из них становился свидетелем чудовищного уничтожения цивилизации; что лично я несу ответственность по меньшей мере за одну из этих войн. Я только пожал плечами:

— Вероятно, нет. Может быть, когда-нибудь наступит мир. Русские и японцы вечно вцепляются друг другу в волосы. Вот чего я не могу понять: как это Великобритании не удалось остановить все это и почему япошки с такой лютой злобой обернулись против нас?

— Я это знаю, — сказал он.

Я коснулся его руки:

— Вы знаете? Или в вас опять говорит опиум? Я тоже принимал опиум, Демпси. И тогда выглядел не лучше вашего. Вы можете в это поверить?

— Я так и думал. Но почему?

— Я был соучастником преступления, — сказал я. — Одного чудовищного преступления. А потом… — Я споткнулся посреди фразы. — Потом я утратил равновесие.

— Но обрели его снова?

— Я до сих пор его не обрел, но решил, что сделаю все, что смогу. Я стал неплохим воздухоплавателем. Я люблю воздушные корабли. Ничто не может сравниться с ощущением, какое испытываешь у штурвала.

— Знаю, — сказал он. — Конечно, я это знаю. Но я никогда больше не смогу взлететь.

— Что-нибудь случилось? Несчастье?

Жалобный смешок вырвался из его горда.

— Можно назвать это и так. — Он пошарил в кармане, вытащил что-то и положил рядом с собой на кровати. Шприц. — Эта штука, в противоположность опиуму, рождает желание говорить. — Из другого кармана он извлек пригоршню ампул и аккуратно положил их рядом со шприцем.

Я встал:

— Я же не могу допустить…

В его глазах застыло отчаяние.

— Вы не можете? — Слова прозвучали многозначительно и заставили меня замолчать. Пожав плечами, я снова уселся.

Он накрыл ладонью шприц и ампулы и мрачно посмотрел на меня:

— У вас нет выбора. У меня нет выбора. Времена, когда мы свободно принимали решения, прошли, Бастэйбл. Что касается меня, то я убью себя тем или иным способом. И вы это должны принять как должное. И было бы лучше, если бы вы предоставили мне самому решать, как это сделать.

— Я знаю то состояние души, в котором вы сейчас находитесь, дорогой мой. Когда-то я сам был в подобной же ситуации. И уверен, что имел все основания для этого. Но вы видите, что я жив. Я преодолел жажду самоубийства.

— Ну, а я нет. — Но он еще колебался. — Я хотел поговорить с вами, Бастэйбл.

— Так говорите.

— Не могу без этой штуки.

Я снова пожал плечами. Но я знал, что такое — тащить на своих плечах невыразимо тяжелый груз вины.

— Тогда примите немного, — предложил я. — Только самую малость. И говорите. Но не пытайтесь убить себя. По крайней мере до того, как поведаете мне свою тайну.

Он содрогнулся:

— «Поведаете»! Что за слово. Вы прямо как пастор.

— Только товарищ по несчастью.

— Да вы всезнайка, Бастэйбл.

— Это я сам себе частенько говорю.

— Но вы порядочный человек. И не судите людей скоропалительно. Только себя самого. Я прав?

— Я часто испытываю страх.

— Вы никак не связаны с социализмом? По крайней мере, если вы и социалист, то не моего пошиба.

— А какого вы пошиба?

— Ну, Кропоткин называет это анархизмом. Общественное мнение придало этому слову совершенно искаженное значение.

— Следовательно, вы «бомбист»? Террорист? Мечете бомбы в своих политических противников?

Он снова начал дрожать. Он попытался говорить, но не смог вымолвить ни слова. По чистой случайности я грубо коснулся его больного места.

Я подошел к нему.

— Мне очень жаль, дружище. Я не имел в виду ничего плохого.

Он отшатнулся от меня.

— Отойдите! — сказал он. — Ради всего святого, оставьте вы меня в покое.

Я чувствовал себя очень глупо.

— Демпси. Поверьте, я не серьезно сказал все это. Я просто хотел пошутить.

— Уйдите же! — Это был почти крик, почти мольба. — Выйдите же отсюда, Бастэйбл! Придет корабль. Отправляйтесь в безопасное место, если сможете.

— Я не позволю вам убить себя. — Я схватил несколько ампул. — Я хотел бы вас выслушать, Демпси.

Он заметался на кровати, ударился головой о стену, застонал. Потом потерял сознание.

Я пощупал его пульс, дыхание и отправился за помощью. Я припоминал, что в отеле находился один из врачей миссии.

Когда я спустился в первый этаж и направился в бар, где хотел найти Ольмейера, я слышал, как у окна заговорили люди. Голоса звучали взволнованно, перебивая друг друга. Неожиданно темнота озарилась ярким лучом света.