Чтение онлайн

Я смотрел на этот вагон, когда-то бывший международный и классный. Пассажиры пили в нем душистые вина, курили сигары, отражались в зеркалах. Все они умерли и исчезли. Теперь вагон, как старый эмигрант, ободранный и плешивый, умирает в забайкальской тайге. Без зеркал и ковров, пятнистый, как ящерица. Только под крышей сохранился кусочек мерцающей краски, золотистый, как самаркандский изразец.

— Это что? Где мы стоим? — сонно спросила она.

— Уже едем. Спите, спите, — ответил я, тронув ее тихонько за локоть.

— Шпильки мои все рассыпались, — сказала она и уже спала.

Поезд качнулся, поехал. В дожде исчезли люди, станционные постройки и краны. Мне было тревожно отпускать от себя эти неузнанные молодые судьбы. Дорога растворялась во тьме. Но, перед тем как ей совсем раствориться, она отделила от себя стальную дугу под красным огнем светофора, увела ее в ночь, на север…

Депутат стройпоезда, дорожный мастер Игнат Трофимович и его жена Анна Анкифьевна готовились принять у себя новобрачную, желающую расписаться пару. Они убирали свой старый вагон, в одной половине которого размещался дорожный клуб с рядами обшарпанных стульев, с линялыми кумачами, сохранившимися с прошлой стройки в пустыне, и аккуратно поставленными в углу сигнальными знаками. В другой половине они жили сами, вдвоем, бездетные, много лет.

Новобрачные — маленький румяный паренек, только что уволенный из части в запас, в повой сержантской форме с авиационными погонами и начищенными лычками, и невеста, остроносая, худенькая, в новом цветастом платке… Они, робея, купили в магазине бутылку дешевого красного вина, кулек конфет и отправились к депутатскому вагону под флагом, с одиноко торчащей скворечней, уже много лет не видавшей скворца.

Игнат Трофимович принял их дома, сидя на застеленной кровати с железными сияющими шарами. В выстиранной, колом стоящей у горла рубахе… Седые волосы его были примочены. Анна Анкифьевна, в парадной, слежавшейся по швам шерстяной кофте, встречала гостей, стоя торжественно под древовидной, растущей из кадки розой, занимавшей своей листвой, бутонами и цветами все тесное пространство в вагоне.

— Расписать вас, конечно, можно, — строго сказал Игнат Трофимович, глядя на мнущуюся у порога пару, — хотя положено срок выдерживать. Но мы вас, как говорится, по-дорожному и по-таежному.

— Да, без всяких вас сроков запишем, — говорила Анна Анкифьевна, сглаживая суровость мужа, оглядывая гостей потеплевшими, увлажненными глазами, протягивая Игнату Трофимовичу замусоленную книгу, обклеенную по корешку клеенкой. — Запишем их накрепко, Игнат Трофимович!

— Подай очки, — сказал депутат, кладя на колени книгу. — Где у нас тут значатся браки?..

— Ты их в брак запиши, в свадьбу, а то напутаешь сослепу! — заглядывала через голову мужа Анна Анкифьевна. — Смотри-ка лучше!

— Запишу куда следует! — недовольно оттеснял плечом ее голову Игнат Трофимович. — В последний раз я старушку Ивантееву записывал.

— Хорошая была старушка, — говорила молодым Анна Анкифьевна. — Самая старенькая в нашем поезде. Пенсионерка. Всю жизнь тут отработала. А на пенсию вышла и говорит: «Куда я поеду? Ни родных, никого! Не гоните вы меня с поезда. Буду с вами ездить». Так и ездила. Уже снялись с Казахстану, как она померла. Так ее в открытой степи и схоронили. А коза ее к соседям Калашниковым перешла, по наследству.

— Дай-ка чернильца, Анна Анкифьевна. Плесни в бутылочку кипятку. А то загустели.

Он окунул обмотанную тряпочкой ручку в пузырек с чернилами. Записал имена в графу, отчеркнутую карандашом. И эти два имени слились с именами других, утонули в огромной книге.

— Ну вот! Как представитель местной власти поздравляю вас с браком! — Игнат Трофимович протянул им огромную, почернелую, словно из шпалы вырезанную, ладонь. — Живите, трудитесь, и все такое.

— Чтоб друг друга жалели и уступали, — напутствовала их Анна Анкифьевна. — Ты, милая, уступай. Мало ли где муж задержался! Может, неприятности на работе с начальством. Ну, пришел, посмотрел не так. Ну, слово не так сказал. А ты промолчи, уступи… Дай вам бог хорошей жизни и деток!

Она вздохнула, взглянув на Игната Трофимовича. Доставала из шкафа заповедные синие стопочки. Они выпили вино, заедая конфетами, складывая аккуратно на край стола серебряные бумажки. Молодые поднялись, осчастливленные, благодаря, торопясь на волю. И Анна Анкифьевна отщипнула им от розы зеленый росток.

— Нате-ка! Сперва в стаканчик его, он корни пустит. Потом в баночку. Он быстро пойдет. Будет у вас в вагончике цвесть. А вы на него смотрите и вспоминайте, что на свадьбу вам подарили!

Когда гости ушли, они оба уселись, едва помещаясь, за маленький столик. Пили чай, заедая оставшимися конфетами. Анна Анкифьевна, разрумяненная выпитой чарочкой, взглядывала то на розу, то на Игната Трофимовича, молча пившего чай из блюдца.

— Роза наша как разрослась, а, Игнат Трофимович? Ее по всем стройпоездам знают, по всему тресту. Сколько ей лет, Игнат Трофимович? — делая вид, что забыла, а сама зорко глядя на него, спросила Анна Анкифьевна.

— Тридцать четыре, — ответил тот, наливая чай в блюдечко.

— Верно! — радостно кивнула она. — Аккурат нам на свадьбу вдова стрелочника подарила. Как ее звать-то было? Алевтина? Нет! Анюта? Нет!.. Ну стрелочника-то льговского, что под Курском?

— Не Полина? — сказал Игнат Трофимович, дуя на блюдце.

— Полина, Полина! — подхватила Анна Анкифьевна. — Свадьба-то у нас тогда была. А стрелочница принесла отросточек в консервной банке. Хорошо принялся! Сперва в банке рос. Потом на другой год в худую кастрюльку пересадила. А потом и в ведро. Я тебя все просила: «Сколотил бы ты кадочку розе, а то ей в ведре тесно». Ты все: нет да нет. А потом взял да и сколотил. Как зыбку вырезывал, узором ее покрывал.

— Тес был, вот и сколотил, — отозвался Игнат Трофимович.

— Сейчас проезжали, в Читинском депо растет. В диспетчерской на Слюдянке растет. На Петровском, заводе, в зале ожидания, тоже стоит. Где еще-то, Игнат Трофимович?

— У Евстигнеева, у нерчинского начальника. Жена его приходила, брала.

— А к Тагилу? А выше? На каждом разъезде! А от Гурьева дорогу тянуть начинали, к нам в стройпоезд кто приходил? Помощник министра иль кто? Взошел. «Ах, — говорит, — какая у вас роза! Нельзя ли отросточек?» И ему дала!

— Какой тебе помощник министра! Так, один из Москвы, путеец.

— Все равно! В чьем-то дому, в Москве! Или в кабинете, в приемной растет!

— Она целебная. Ее хорошо настаивать и пить помаленьку, — сказал Игнат Трофимович.

— Ты-то знаешь небось! Как ты простыл тогда, когда в болоте под лед ушел? С воспалением легких лежал. И все бредил, бредил! Думаю, помираешь! Чем спасать? И будто кто надоумил! Цветков нарвала, отвар заварила. Им и отпоила тебя — воскрес. Вот она, роза!

Они пили чай при свете лампы, свисавшей с потолка на плетеном шнуре. Мимо, за стенками, проносились составы. И роза тихонько дрожала.

— Хоть и тесно от нее, а весело, — оглядывая ее всю, говорила Анна Анкифьевна. — Цветет и зимой и летом. Зимой еще гуще! Я из-за нее всегда два раза протапливаю. А помнишь, под Няндомой стукнул мороз, а нас пять дней дома не было, на карьере работали. Приезжаю, а моя роза замерзла! Ей все листья скрутило. Цвет осыпался. Как мне жалко, до слез! Я ветки ее увязала, тулупом накрыла и ведро с паром подставляла. Ничего, отошла. Опять зацвела.