Чтение онлайн

Тот подошел к матери, отобрал ухват и отбросил в сторону.

– Иди, мама, – спокойно сказал он. – Без тебя разберемся, дело тут мужское… – Оглянулся на тяжело дышавшего Абросимова и прибавил: – Сейчас оденусь и выйду, а ты, гляди, дом на куски не разнеси…

– Пашка, ты? – подслеповато щурилась в темноту старуха. – За своей Лидкой приперся? Да бери ты ее ради бога! Вместе с робятишками…

– Мама, пойдем в избу. – Сын увлек ее в черноту сеней.

Прислонившись плечом к забору, Павел Дмитриевич отрешенно уставился на смутно вырисовывающуюся на фоне темного беззвездного неба водонапорную башню, – казалось, она наклонилась в его сторону и грозила упасть на голову. Мелкий дождик опутывал липкой паутиной лицо, мокро шелестел в полуголых ветвях огромной березы, стоявшей напротив дома Широковых. Кругом тихо и темно, лишь желто светятся два высоких окна на вокзале. Холодные порывы ветра раскачивали телеграфные провода на столбах, и они тихонько гудели. Мимо ног бесшумно прошмыгнула кошка, ожгла зеленоватым огнем вспыхнувших глаз.

Широков вышел в ватнике, волосы на затылке топорщились; долго всматривался в сумрачное лицо Абросимова, потом присел на верхнюю ступеньку, закурил. Неяркий огонек спички выхватил из сумрака прищуренный глаз и черную бровь.

– Я думал, ты раньше сюда заявишься, – негромко сказал он. – Лида тебе еще когда написала?

– Где она?

– Тебе лучше с ней утром потолковать.

– Ты что ее прячешь? – вскинулся Абросимов.

– Дай Лиде развод, Павел, – сказал Иван Степанович. – Не вернется она к тебе, это факт.

– Дождался-таки своего, – горько усмехнулся Павел Дмитриевич, тяжело усаживаясь рядом на мокрую ступеньку. – Долго же ты ждал!

– Двенадцать лет, – ответил Иван Степанович.

– А детей как? – искоса взглянул на него Абросимов. – Делить будем: Валентина – мне, Ларису – тебе?

– Лида детей тебе не отдаст, – глубоко затягиваясь папиросой, проговорил Широков. – Не они первые, не они последние без родного батьки-то вырастут. Ты и сам без отца воспитывался, да и к матери-то не шибко тянулся…

– Это, Ваня, не твое собачье дело, – насупился Абросимов.

– Сам завел разговор, – усмехнулся тот.

– Морду тебе набить, что ли?

– Бей, – продолжал усмехаться Широков. – Ты сильнее. Только прок-то какой? Ты сам во всем виноват: нашел другую, завертелся-закрутился, а она разве не живой человек?

Абросимов повернулся к нему, впился серыми глазами в его смутно белеющее лицо:

– Ты рассказал Лиде про Ингу?

– Шила в мешке не утаишь, Павел!

– Конечно, не ты… – понурил голову Павел Дмитриевич. – Да и какое это теперь имеет значение? – Он облизал пересохшие губы. – У тебя есть выпить?

Иван Степанович ушел в избу и скоро вернулся с бутылкой, двумя стаканами, в которые были засунуты по большому соленому огурцу. Все это разложил на верхней ступеньке.

– Про хлеб забыл!

– Сиди, – остановил его Павел Дмитриевич. Он разлил вино по стаканам, не чокаясь, залпом выпил, закусывать не стал. – Ни Лиды теперь у меня, Иван, ни Инги… Замуж вышла Ольмина и уехала аж во Владивосток. За военного моряка выскочила! И где она его только в Рыбинске нашла? Там и морей нет!

– Потому ты и кинулся сюда, к Лиде?

– Правильно моя бабушка Ефимья Андреевна говаривала: «Сам корову за рога держит, а люди молоко доят», – вертя пустой стакан в пальцах, проговорил Абросимов. – Это про меня сказано.

Иван Степанович отпил половину, закусил огурцом. Из-под ватника белела рубашка. Дождь чуть слышно шуршал дранкой, из-за леса зашарил по насыпи, кустам луч приближающегося к Андреевке поезда. Голубоватым пламенем вспыхнули провода, блеснули сталью рельсы, в каждом окне железнодорожной казармы, стоявшей на бугре, обозначались неясные туманные луны.

– Я вот как думаю, Павел, – неторопливо начал Широков. – Ты, конечно, можешь заставить Лиду жить с тобой: все же дети и, потом, женское сердце все прощает…

– Моя мать никогда никому ничего не прощала, – перебил Абросимов.

– Мы толкуем о Лиде, – мягко продолжал Иван Степанович. – Она тебе все простит, но счастья уже не будет в твоем доме, Павел. И ты это знаешь. Сейчас тебе одному плохо, ты сильный мужик и справишься с этим, а разлучи ты нас с Лидой – всем нам тогда будет худо, и тошнее всех – Лиде. Вот и решай. Как скажешь, так и будет… Только предупреждаю: я от Лиды не отступлюсь! Ждал двенадцать лет, буду и дальше ждать. Судьба нас готовила с Лидой друг для друга, но вмешался ты… Ладно бы любил ее, так нет, не любишь! Не выйди замуж за другого твоя учительница, ты о Лиде и не вспомнил бы. А тут примчался, шумишь: давайте мое! А нужна ли она тебе, Лида-то? Ты же умный мужик и знаешь, что разбитый кувшин не склеишь.

Павел Дмитриевич упорно смотрел на водонапорную башню Поезд прибыл и теперь шумно пускал пары на станции, слышались неясные голоса сцепщиков, хлопанье крышек букс, мерный шум воды, наливаемой в тендер.

– Ты говоришь, доброе женское сердце… – заговорил Павел Дмитриевич. – Лида мне все написала… про вас с ней… Может, она для меня сейчас как для утопающего соломинка…

– Ты хотел, чтобы она тебя пожалела?

– Ненавижу бабью жалость! – громко вырвалось у Павла. – Не жалость мне ее нужна… Не чужие ведь? У нас дети.

– Павел, поверь, Лиде будет лучше со мной, – сказал Широков. – Это я знаю точно.

– А я вот ни черта не знаю! – грохнул кулаком по доске Абросимов. Пустая бутылка подскочила и, прыгая со ступеньки на ступеньку, покатилась вниз. – Думал, здесь у меня дом, жена, дети, а ночевать придется идти в дедовский дом! – Он покосился на абросимовский дом с темными окнами: – Туда-то меня хоть пустят?

– Ночуй у меня, – предложил Иван Степанович.

Павел Дмитриевич вдруг громко рассмеялся, встал во весь свой внушительный рост и сверху вниз посмотрел на Широкова.

– И чего меня сюда принесло? За каким лядом? Жизнь сама мудро рассудила нас: ты долго ждал и получил Лиду, я тоже долго ждал – и потерял Ингу!..

– Я не могу без нее, Павел.

– Конечно, я дам развод, Ваня, – сказал Павел Дмитриевич. – А вот на свадьбу не приглашай…

– Смолоду тебя не видел таким, – покачал головой Иван Степанович.

– Каким?

– Да все вы, Абросимовы, в деда Андрея: отчаянные, бесшабашные, взрывные, как порох.

– А ты, Ваня, другой! – рассмеялся Абросимов. – Ты не взорвешься, ты, как капля камень, долбишь, долбишь и все-таки своего добьешься! Ну да ладно, кто каким уродился, таким тому и быть…

Рукой взъерошил волосы и, крепко впечатывая в землю подошвы, крупно зашагал к калитке. Иван Степанович, попыхивая папиросой, видел, как он прошелестел в своем плаще вдоль забора, отпер калитку; потом услышал громкий стук в дверь абросимовского дома, глухие голоса, скрип половиц в сенях.

Бросив окурок в бочку под застрехой, Широков поднялся с крыльца.

Дверь отворилась, и в щель просунулась растрепанная голова матери.

– Я думала, он прибьет тебя, Ванюша! – зашептала она. – У них, Абросимовых, тяжелая рука… Андрей Иванович – дед-то Павла – разок тряхнул твоего батьку, так из того чуть дух вон не выскочил!