Чтение онлайн

– Иришенька, ты не хочешь баиньки? – ласково спрашивал Илья.

«Баиньки! – вздохнула она. – Вадим бы никогда так не сказал… Здоровенный мужчина, а вот любит посюсюкать!»

Она высвободилась из его объятий, достала из шкафа постельное белье, застелила широкую тахту, занимавшую дальний угол. Над этим ложем висит копия Рубенса: козлоногий сатир с умильной рожей обнимает пышнотелую грудастую нимфу, а над пышными кустами парят два крылатых амурчика с круглыми лукавыми мордашками.

– Закрой дверь на кухню и выключи свет, – машинально сказала она, раздеваясь.

– Капельку наливки? – предложил он, пододвигая стол к тахте.

– Я не буду, – отказалась Ирина. Она уже лежала, натянув до шеи одеяло. Светло-серые глаза ее смотрели в потолок.

– Грамуленька не повредит, – настаивал Илья. – Я одну капельку? Наливку я нашел под столом на кухне.

«Неужели он не понимает, что „капелька“ – это противно!» – с раздражением подумала Ирина. И еще она подумала, что в больших дозах, как говорится, трудно вытерпеть Илью. Он ведь замучает своими «капельками», «баиньками», «Ирусями», «грамуленьками».

Он выпил, закусил печеньем, попытался ей всучить рюмку с вишневой наливкой – его настырности можно было позавидовать, – Ирина осторожно отводила его руку, боясь расплескать, но он все-таки заставил выпить. Полез целоваться, но она заметила:

– Вытри губы.

Он послушно вытер губы бумажной салфеткой, небрежно спросил:

– Когда твой классик вернется с благословенных югов?

Вадима он звал «классиком», вкладывая в это слово изрядную долю добродушной иронии. Надо сказать, Илья был незлым человеком и умел ладить с другими людьми, чего о Вадиме нельзя было сказать. У Федичева все друзья, а у мужа их – раз-два, и обчелся.

– Через неделю, – ответила она.

– Ируленька… ну иди ко мне, – заулыбался Илья.

– Выключи свет, – сказала она.

Когда ночью в дверь раздался громкий стук, Ирина сразу все поняла.

– Вадим, – обреченно произнесла она, не двигаясь с места.

Илья подскочил на тахте, будто подброшенный стальной пружиной. Включил свет, схватил со стула брюки, стал лихорадочно натягивать на себя, в его черной бороде раздражающе трепетало перышко из подушки.

– Ради бога, не открывай! – прошипел он, путаясь с рубашкой.

Ирина встала, набросила на себя отцовский рабочий халат с пятнами краски на полах и пошла открывать: она знала, что муж рано или поздно вышибет дверь.

– Здесь нет запасного выхода? – задыхаясь, спросил Илья. Он надел рубашку и стоял посреди мастерской с туфлями в руках. Лицо бледное, глаза испуганно расширились. Нижняя губа подергивалась, каблуки туфель глухо постукивали друг о дружку.

– Попробуй в окно, – нашла в себе силы пошутить Ирина.

Но он не понял юмора, бросился к огромному, в полстены, окну.

– Дурачок, это же пятый этаж, – сказала Ирина. Она отбросила железный крюк, щелкнула щеколдой.

Вадим в мокром плаще с поднятым воротником молча смотрел на нее. Казалось, глаза его стали совсем прозрачными. Пожалуй, это единственное, что выдавало его чувства.

– Я некстати, да? – спокойно спросил он.

– Совсем некстати, – ответила она, не удержалась и обернулась: как бы Федичев от страха и впрямь не сиганул в окно. Муж легонько отстранил ее, вошел в комнату, оставляя на линолеуме влажные следы. Илья стоял на широком подоконнике и держал в руке тяжелый бронзовый подсвечник. Рубашка не заправлена в брюки, дурацкое белое перышко торчало в черной бороде. У него был такой жалкий, нелепый вид, что Ирина чуть было не рассмеялась. Ей не было страшно: как только она увидела измученное, с неестественно светлыми глазами лицо Вадима, сразу поняла, что скандала не будет. Не боялась она и конца их отношений, – если уж честно говорить, то давно была к этому готова. Рано или поздно все это должно было случиться. Все тайное рано или поздно становится явным. Удивительно другое: обычно муж, возвращаясь из поездок, либо звонил, либо давал телеграмму, будто специально предупреждая ее, чтобы не застать врасплох. И вдруг такое… С солнечного юга просто так не уезжают раньше срока в осенний промозглый Ленинград.

– Если вы дотронетесь до меня, я вас ударю этой штукой, – хрипло заявил с подоконника Илья.

– А ее… – Вадим покосился на жену, – значит, можно?

Федичев хлопал глазами и молчал, подсвечник подрагивал в его опущенной руке. Босые ноги – он так и не успел надеть туфли – казались огромными, пяткой он наступал на раздавленный кактус, но, по видимому, не чувствовал колючек.

– Чего ты хочешь? – глядя на иконы, спросила Ирина.

– Я вас бить не буду, – с насмешкой в голосе сказал Илье Вадим, никак не отреагировав на слова жены. – Можете поставить подсвечник на место. – Он повернулся к Ирине: – Драки, как в кино, не будет, дорогая… Я вспомнил, что дал на время твоему отцу одну икону, вон того Николая Чудотворца, так я пришел забрать его.

– Ночью? – чуть заметно усмехнулась Ирина.

– Бога чаще всего вспоминают ночью, – туманно ответил Вадим. Подошел к стене, осторожно снял небольшую, потемневшую от времени икону на доске без оклада, огляделся, взял со спинки стула серый свитер Федичева и аккуратно завернул в него Николая Чудотворца.

– Это… зачем вы? – растерянно промямлил Илья, но, наткнувшись на холодный взгляд Вадима, замолчал.

– Вот времена настали! – усмехнулся Казаков, стоя у двери. – Вернешься домой, отвернешь край простыни на кровати и, как притаившегося в складках черного таракана, обнаружишь любовника жены…

– Или любовницу, – будто эхо, откликнулась Ирина. Полы халата раздвинулись, обнажив ее полные белые ноги, в серых глазах двумя острыми точками отражалась электрическая лампочка на потолке.

– Живите, размножайтесь, – на прощание сказал Вадим.

Он уже взялся за ручку двери, когда услышал негромкий голос жены:

– Не ломай комедию. Тебе ведь это безразлично.

Казаков резко повернулся, шагнул в комнату, Илья испуганно дернулся, задев подсвечником за фрамугу окна.

– Вам, господа, не нравится комедия? – зловеще произнес Вадим. – Хотите кровавую трагедию? Наутро там нашли два трупа… Ты хочешь, чтобы я выбросил этого бородатого типа в окно? А тебе размозжил чем-нибудь тяжелым голову?..

Наверное, в лице его появилось что-то дикое, потому что Ирина отступила в сторону, а Илья еще выше поднял подсвечник и судорожно сглотнул слюну. Другой рукой он беспомощно ухватился за отодвинутую штору, рот его приоткрылся.

– Жаль, что я не живописец, – глядя на них, усмехнулся Вадим. – Можно было бы написать великолепную картину в духе француза Фрагонара, кажется, она у него называется «Любовник в шкафу»? – Рассмеялся и с иконой под мышкой вышел из мастерской.

Ирина стояла на лестничной площадке у полураскрытой двери и смотрела, как он спускается по бетонным ступенькам вниз. Почему-то на цыпочках к ней подошел Илья и прошептал:

– Скажи ему, чтобы мой свитер отдал.

– Вадим, можно подумать, что ты рад тому, что случилось, – негромко сказала она мужу вслед, в глазах ее заблестели слезы.

– Может, тебя еще поблагодарить за радость, которую ты мне нынче доставила?.. – Он остановился и снизу вверх посмотрел на нее. – Мне всегда казалось, что люди радуются, когда что-либо находят, а не теряют…

– Я тебя не понимаю.

– Ты только сейчас это сообразила. Понимаю, не понимаю… Мы просто давно не любим друг друга, только почему-то не хотели даже себе в этом признаться. – Он спустился еще на несколько ступенек и снова обернулся: – Я проехал пятьсот километров, очень устал, наверное, поэтому и не устроил вам классический скандал… Такое, наверное, лишь раз в жизни бывает: любовник в шкафу, то бишь на подоконнике! Такое и Фрагонару не снилось!