Чтение онлайн

– У меня две сводные сестренки, а я их совсем не знаю, – вставил Павел Дмитриевич.

– Рая не захотела, чтобы они ездили в Андреевку, – продолжал Дмитрий Андреевич. – Сначала я думал – из-за Шуры, а потом понял: она просто презирала деревню и ей не хотелось, чтобы наши городские девочки общались со своими деревенскими родственниками… Интересная штука получается: Шура ненавидела город, бешено ревновала меня к нему…

– Не без оснований, – с улыбкой вставил сын.

– …а Рая терпеть не могла деревню. А мне то и другое дорого. А сейчас, в старости, понял, что Андреевка мне ближе, роднее города. Вот какие пироги, Павел!..

– Я начинаю верить, что мать, как и бабушка Ефимья Андреевна…

– Колдунья? – фыркнул отец.

– Есть же люди, которые обладают даром предвидения.

– Не верю я во всю эту чепуху, – сказал отец. – Просто люди в чем-то похожи друг на друга, и жизнь их течет в общем-то в одном русле. Хорошему психологу, да и просто наблюдательному человеку, не так уж сложно предсказать тому или иному человеку его будущее, этак лет на пять – десять вперед. Ты обратил внимание, как цыганки гадают? Они смотрят в глаза и почти всем говорят одно и то же – и часто безошибочно угадывают: женат или холост, сколько детей, какие перемены ждут тебя, дорога, казенный дом… Стоишь разинув рот и поражаешься, как, мол, все верно! А потом поразмыслишь – да ведь она нагадала все то, что у каждого есть, а потом ты и сам гадалке помогаешь выражением глаз, мимикой своего лица…

Оборвав последнюю фразу на полуслове, он замолчал.

– Вроде бы… мать стала помягче, чем прежде, – подождав, вставил Павел.

Отец молчал.

– Ты спишь?

– Паша, накапай мне в рюмку… этой гадости, что стоит на буфете, – с придыханием проговорил отец.

– Сердце? – Сын вскочил с кровати, включил свет и, шлепая босыми ногами по холодному полу, подошел к буфету.

– Тридцать капель… – сдавленно произнес Дмитрий Андреевич.

Чувствуя, как мурашки поползли по телу, Павел Дмитриевич накапал в рюмку из черного пузырька, крепкий запах лекарства ударил в нос.

– И таблетку нитроглицерина, – подал голос отец. Приняв лекарство и запив водой из эмалированной кружки, он подернутыми мутью глазами взглянул на сына, раздвинул синеватые губы в виноватой улыбке:

– Старость не радость.

– Может, врача позвать? – предложил сын, с всевозрастающей тревогой вглядываясь в отца.

– Отпустило, – сказал он. – Обычно я кладу нитроглицерин рядом, на тумбочку…

Нездоровая бледность и синева с губ постепенно сошли, глаза под косматыми бровями прояснились.

– Напугал? – улыбнулся отец.

– Один в пустом доме… – с сомнением покачал головой Павел Дмитриевич. – Пожалуй, отправлю я тебя завтра домой.

– Здесь мой дом, – помолчав, ответил отец. – Я хотел бы, чтобы меня в Андреевке похоронили… Рядом с отцом. Слышишь, Павел?

– О чем ты толкуешь? – с горечью вырвалось у сына. Он снова улегся на кровать. – Береги себя, съезди в хороший санаторий…

– Дважды, Павел, не умирают, а однова не миновать, – сказал отец.

В окно стучали дождевые капли, ветер заставлял глухо шуметь старые сосны на лужайке перед домом, на станции пофыркивал маневровый. Над головой, на чердаке, скреблись мыши, что-то с грохотом упало в сенях, и наступила тишина. Павел Дмитриевич ждал, что скажет отец еще, но скоро услышал негромкое сопение, постепенно перешедшее в свистящий храп. Он натянул на голову одеяло и почувствовал себя под ним спокойно и уютно, грызла лишь тревога за отца.

Диван скрипнул, и храп прекратился, старик, видно, повернулся набок. Немного погодя, когда снова на чердаке зашуршали мыши, подал голос сверчок. И Павел Дмитриевич вспомнил, что и раньше, когда он тут ночевал мальчишкой, под печкой пиликал сверчок. Он так и заснул под его скрипучую волынку.

Петя Викторов в трусах, с перекинутым через плечо полотенцем сидел на низенькой деревянной скамье в спортзале и смотрел, как на ринге делают выпады друг против друга Андрей Казаков и второразрядник Алексей Попов. Стройный высокий Андрей держался на ринге красиво, движения его были плавными, расчетливыми. Попов же был полной противоположностью ему: кряжистый, кривоногий, с широким лицом и приплюснутыми ушами. Большая голова набычена, взгляд исподлобья недобрый. Тренер говорил, что Алексей очень цепкий, настырный боксер и далеко пойдет, правда, есть у него недостаток: любит ближний бой и часто входит в клинч. Прижавшись к противнику, изо всех сил молотит его по корпусу, но за это судьи не особенно набрасывают очки. Попов старше Пети и Андрея на два года, он заканчивает в этом году школу и поставил перед собой задачу стать перворазрядником. Весной состоятся зональные юношеские состязания в Риге, тренер толковал, что и Андрей будет включен в сборную. Петя Викторов не надеялся на эту поездку: его дела обстояли не блестяще. У Андрея уже второй разряд и с десяток побед на юношеских соревнованиях, а Петя с трудом заработал третий, хотя вступили в секцию одновременно.

Попов опять прижался к Андрею и колошматил его боксерскими перчатками. Два хука были чувствительными. Тренер развел их, но через минуту Алексей снова притиснул противника к канатам. Тренер уже поднял руку, чтобы сделать предупреждение Попову, но тут произошло следующее: Андрей с силой обеими руками оттолкнул от себя верткого противника, резко выбросил перчатку вперед, и приоткрывшийся Алексей мгновенно очутился на полу. Он спокойно лежал с открытыми глазами и смотрел вверх, губы его шевелились. Казаков нагнулся над ним, глаза его стали удивленными, он все еще никак не мог поверить, что это чистый классический нокаут.

Тренеру пришлось побрызгать водой на Попова, чтобы тот окончательно пришел в себя. С трудом поднявшись и держась за канат, Алексей с кривой усмешкой произнес:

– Мастак ты, Андрей! Первый раз я с пола увидел потолок…

– И не последний, если будешь открываться, – проворчал тренер, усаживая его на стул в углу ринга. – А впрочем, Попов, сходи-ка в медпункт. Мне что-то глаза твои не нравятся.

Петя смотрел на друга и улыбался от уха до уха, он был искренне рад за него. Викторов никогда не испытывал зависти к Андрею. А Казаков будто был и не рад своей победе нокаутом, он протянул Пете руки, чтобы тот расшнуровал перчатки, зеленоватые глаза его смотрели мимо, лоб нахмурен, толстые губы недовольно поджаты.

По дороге домой он вдруг сказал приятелю:

– Знаешь, фиговый я боксер! Когда Леша лежал на полу, как мешок с зерном, мне стало жалко его… Только что перед тобой был живой сильный парень – и вот на тебе! Безвольная туша с мутными глазами. Все-таки бокс – жестокая штука!

– Какой удар! – не слушая его, восторгался Петя. – Прямой правой в челюсть! Вот увидишь, тебя теперь будут бояться на ринге.

– Думаешь, это хорошо?

– Попенченко шел на противника как таран и чаще всего побеждал нокаутами.

– Дотяну до первого разряда и брошу бокс, – задумчиво сказал Андрей.

– Ну и дурак! – с сердцем заметил Петя. – Тренер говорит, у тебя отличные данные, может, в чемпионы выбьешься.

– Не для меня это, Петро, – улыбнулся Андрей. – Радость победы мимолетна, а потом приходит разочарование. Что бы наш тренер ни толковал, но удар в голову – это травма, иногда сотрясение мозга. И я это всегда помню. А сегодня вдруг забыл…

– Вот развел антимонию! – фыркнул приятель. – У тебя появился удар, балда! Надо радоваться, а он какую-то ахинею порет.

– Ладно, куда мы сегодня пойдем? – перевел разговор на другое Андрей.

– Куда? – опять хмыкнул Петя. – Туда же, куда всегда, – в бассейн.

– Вот это спорт! – улыбнулся Андрей. – Забираешься на вышку, ступаешь на доску, раскачиваешься, резко выпрямляешься, сильный толчок – и летишь ласточкой вниз. Красиво, изящно, благородно! А тут лупишь по человеку мягкой кувалдой, обливаешься липким потом, глотаешь кровь с губы, а потом в зеркале любуешься на свою разбитую, несчастную рожу… Мне еще повезло, что нос ни разу не проломили.