Чтение онлайн

— Вы неверно истолковываете… — начал было Ильич, но Хуфу бесцеремонно оборвал его.

— Халдей — олицетворение хаоса. Он существует по своим варварским законам и даже не имеет мумии. Мы с тобой — олицетворение мирового порядка. Запомни это, Ич! Скоро, очень скоро последний вавилонский маг будет отправлен туда, где уже пребывает его друг Авраам, возомнивший в гордыне, что он Моисей и что ему доступны семь казней египетских. Неужели ты хочешь последовать за ними?

Ленин промолчал.

— Ты говоришь много пышных и пустых слов о счастье для всего человечества, Ич, — продолжал фараон. — Но задумывался ли ты над тем, что движет человечеством в том, — Хуфу ткнул пальцем в закопченый потолок, — и в этом мире. Ответь мне, обладатель пяти ах!

— В любом мире людьми, товарищ Хуфу, движет жажда социальной справедливости, — запальчиво ответил Ильич.

— Вздор, — раздраженно отмахнулся фараон. — Все те же пустые слова. Страх! Вот что правит миром и движет живыми и мертвыми. Страх голода заставляет их трудиться, страх кануть в небытие — творить, страх смерти — верить. Верить, что в другой жизни они избавятся от страха, а значит от необходимости трудиться, творить и верить. Это суть человеческой природы. И это суть всех религий на земле. Что есть представление смертных о рае, Элизиуме, Ирие, Валгалле, небесах? Много еды и выпивки. Отсутствие жары и холода. Вечная праздность и бесконечные совокупления с полногрудыми девственницами. И радость, бесконечная радость от того, что он попал сюда, тогда как его сосед угодил к Анубису в задницу. Зверьки, — снисходительно заключил Хуфу. — Зверьки, которыми правят нехитрые инстинкты. Но зверьки полезные, поскольку силой своей веры, вызванной страхом, они породили все, что мы видим вокруг. Даже меня.

— В каком, позвольте, смысле?

— Я, как и ты, их творение, Ич. Это они мумифицировали мое тело и положили его в саркофаг, они разложили мои органы по канопам и воздвигли пирамиду. И ты хочешь сказать, что они сделали все это, удовлетворяя свою жажду социальной справедливости? Они сделали это из страха — что в противном случае я вернусь из загробного мира и воздам им. Для чего эти бинты? — Хуфу воздел вверх свои кисти. — Чтобы мне было не холодно? Нет, чтобы обездвижить меня. Обычай связывать своих мертвых по рукам и ногам, Ич, так же древен, как сама смерть. Почему мой саркофаг снабжен хитрым замком, который можно отпереть только снаружи? Это тоже сделано от страха: передо мной и потусторонним миром. И сделано еще в цивилизованной форме — все-таки мы египтяне. У других народов умерших обезглавливали, отрубали им головы, ломали шеи, повернув их лицом к земле, приколачивали тело гвоздями к погребальным доскам. Вот что заставляет людей вытворять страх. К чему эти надписи на моем саркофаге, радужно расписывающие прелести потустороннего мира, о котором писавшие не имеют не малейшего представления? Не знаешь. А я знаю. Чтобы задумав вернуться, я прочитал их дешевый пиар — и отказался от своих планов.

— А разве вы не собираетесь возвращаться?

— Собираюсь, Ич. Но чуть позже. Мир нужно подготовить к моему возвращению.

Странно, — слушая фараона вполуха, размышлял Ленин, — чего он со мной так долго цацкается? Зачем столько увещевает, вместо того, чтобы просто — чик, чик! — ликвидировать? Как того болгарина…

Фараон словно проник силой мысли сквозь высокий нахмуренный ленинский лоб.

— Людьми с пятью ах не разбрасываются, — веско произнес Хуфу. — Их мало и каждому в новом царстве уже отведена своя роль. Вот почему ты нужен мне, Ич. Делай свой выбор! И можешь передать вавилонскому магу, что у него больше нет родины.

Той же ночью взволнованный до предела Ленин решился на самостоятельную вылазку к магу. Надо было сообщить о случившемся и понять, исчерпал ли Табия все свои ресурсы или у него имелся запасной план. Восстановив в уме манипуляции Шайбы возле барельефа, Ильич без труда проник в лаз и довольно быстро одолел ползком узкий проход. За пару метров до камеры он предусмотрительно замер и прокричал в гулкую темноту: «Товарищ Табия! Это я», чтобы маг с перепугу не предпринял к незваному гостю неосмотрительных действий.

Ответа не последовало. И это при том, что от входа камеры тянуло сладковатым ароматным дымком. Была не была, — решил Ильич, прополз последние метры и кубарем вывалился из лаза. Встав с колен, он ошарашенно оглядел помещение. Освещенное тускло чадящей лампой, оно было полно дыма, который широкими лентами плавно перемещался туда-сюда, превращая египетскую погребальную камеру в русскую баньку по-черному.

В углу камеры, привалившись спиной к стене, испещренной корявыми письменами, с закрытыми глазами сидел Таб-Цили-Мардук, сын Набу-аплу-иддина, потомок Син-или. Вид у мага был расхристанный. Из одежды на нем имелся лишь сползший на левое ухо остроконечный колпак. Хитон в звездах, увесистый посох с яблоком и давно нестиранная набедренная повязка валялись рядом в скверно пахнущей зеленоватой луже. Ильич брезгливо повел носом. Маг вздрогнул и приоткрыл один глаз.

— А, это ты, — пробормотал он, с трудом ворочая языком. Не испытывая ни малейшего стеснения от того, что встречает гостя в костюме Адама, Табия потянулся рукой к кальяну, жадно затянулся и опять откинулся назад. Затем разверз уста и нехотя пояснил. — Трава забвения. Помогает общаться с тенями тех, чьи имена стерты вечностью. Тебе не предлагаю. Это для живых. Да и травы у меня мало.

— Товарищ Табия, — начал Ильич, на ходу обдумывая как бы поделикатней, не травмируя и без того расшатанную психику мага, сообщить, что судьба его страны предрешена. — Я пришел сообщить, что ваша родина в опасности. Со дня на день она будет оккупирована интервентами, подвергнется аннексии и контрибуции. Что касается товарища Авраама, то, он, к несчастью…

— Я все знаю, — вяло оборвал его Табия. — Ты как раз прервал мою беседу с Авраамом, ушедшим в мир теней.

И маг опять припал к мундштуку из сильно пожелтевшей слоновой кости. В колбе, стоявшей от него шагах в трех, сердито зашипело и забулькало, словно во вскипевшем самоваре, и она исторгла новый ароматный клуб дыма. Ленин почувствовал, как его повело, замахал руками, разгоняя наваждение.

— Э-э-э, весьма сожалею об утрате вашего горячего сторонника, павшего жертвой зверской расправы фараоновских опричников, — как можно сердечней сказал он. — Но я уверен, что умирая, товарищ Авраам твердо знал: дело, которому он отдал жизнь, не умрет, это дело подхватят за ним десятки, сотни тысяч, миллионы других рук.

Несмотря на проникновенность некролога, Табия не отреагировал. Всегда живые черные зрачки халдея были туманны и устремлены в противоположную стенку с самым отсутствующим выражением. Не дождавшись ответа, Ленин продолжил свои провокационные намеки, стараясь вышибить мага из безразличного состояния:

— Уверен, вы, как и я, считаете, что продолжение борьбы станет лучшим ответом Хуфу. В противном случае фараон может выполнить свои бесчеловечные обещания касательно Вавилона…

— Он их выполнил, — ровным голосом отозвался Табия. — Время в мире живых течет много быстрей, чем здесь. Войска иноземцев, явившихся из-за океана, уже вторглись на землю моей родины. Многострадальный Вавилон опять залит кровью.

На последней фразе голос последнего вавилонского халдея предательски дрогнул и он жадно припал к кальяну, сделав три-четыре глубоких затяжки подряд. Ленин, сдерживая раздражение, терпеливо пережидал эту процедуру.

— И что же? Вы собираетесь спустить все мерзопакости фараону с рук?

— Мне надо подумать, — медленно сказал маг, по-прежнему глядя мимо Ильича. — А ты мельтешишь и мешаешь. Я должен вспомнить один старый рецепт, хороший, проверенный рецепт, который заставит весь мир возненавидеть тех, кто живет за океаном. Они еще пожалеют, что пошли на поводу Хуфу и вторглись в Вавилон. Их зачатые в грехе матери проклянут день, когда возлегли на ложе, дабы дать жизнь своим сыновьям, а матери их матерей и праматери их мать…

Ильичу вдруг показалось, что вавилонянин перешел на русский. Впрочем, поскольку в ходе пространной речи Табия делал все более долгие затяжки, его последние угрозы прозвучали совсем невнятно.

— Это все архиважно, конечно, — едко заметил Ленин. — Но вы не слишком увлеклись делами живых? Нам с фараоном бы разобраться!

Халдей молчал, глаза его были закрыты, лишь глазные яблоки, двигаюшиеся под морщинистой кожей, показывали, что обладатель их не так спокоен, как кажется.