Чтение онлайн

– Так-так, Петр Арефьевич, какая вас муха укусила?

– Понятно какая – цеце. Вот я возьму назло власти нашей и сдохну.

– Назло кондуктору куплю билет? Так это называется? Вы уж поживите, Петр Арефьевич.

Арбузов съежился:

– Зачем? – Он указал на дверь:

– Чтобы скотов усыплять, чтобы усмирять их здесь галоперидолом да тривезидом? В этом моя функция? Чем я лучше тюремного охранника! Я вначале плакал, когда видел. Мать приходит с узелком, напечет, напарит, сует в рот сыну. А у него только этот рефлекс и остался: есть. Она ему про папку да про сестренку. Выйдешь – в военное училище поступишь. Ага! Он чавкает да на матушку свою пустыми буркалами глядит. Пустыми, там ведь смерть написана. Смерть души! Война кругом. Тела разрывают, это еще полбеды. А с ними еще и души калечат… Вон потопали, слышишь, Дмитрич, на телепередачу! Скоты!.. Уже скоты! Как жить?.. Как дальше жить?

Арбузов выдал это бесцветным голосом, не вкладывая в слово «скоты» пренебрежительный смысл.

Иван Дмитриевич знал его печаль. Он знал, что сейчас около полусотни больных, «ребятушек», будут ходить кругами, огибая скамейки и столы, заложив за спины руки. «Телевизор». Он тоже входит в систему лечения, как одежда не по размеру. Корректор поведения. Французы уже прислали к ним и такой препарат.

– Да не тушуйтесь вы, Петр Арефьевич, вам до пенсии пять минут осталось!

– За тебя переживаю, Иван. Нет там ничего? А то замутилось на душе что-то.

Он кивком показал на шкаф.

В шкафу стояла литровая бутылка «Вермута».

– Дер вермут – «полынь» по-немецки, – бодрясь, сообщил Голубев, разливая вино. Он прислушивался к стукам за дверью. Вошло в моду внезапно распахивать двери.

– Полынь, – повторил Иван Дмитриевич. – А у французов это абсент [9] . Любимое винцо Ван Гога!

– Что это за фрукт? – поморщился Петр Арефьевич, ставя пустой стакан.

– Художник!

– Погоди, погоди. Этот мой, Елкин-то, постоянно твердит – Ван Гог да Ван Гог, я думал, обычное навязчивое состояние. Ухо, говорит, себе откусил.

– Отрезал бритвой.

– Ну да. Ты ведь у нас художеством увлекаешься, вот и поговорил бы с моим Елкиным про этого… Гога?! Психотерапия. Я хоть их скотами и числю, а жалею. Дети… Поговоришь? А?

Иван Дмитриевич кивнул. И налил еще полынного зелья.

От выпитого вина Арбузов стал молчалив, а вскоре встал со скамейки пациента:

– Так я пришлю?

– Шли.

Елкин – худощавый юноша с печальными глазами. Голые руки были в кружочках пластыря, и создавалось такое впечатление, что и под рубахой, под бриджами залеплено.

«Попытка?» – спросил Голубев.

Дима Елкин часто заморгал, такое бывает, когда собираются заплакать. Но не заплакал, а заговорил:

– Доктор, вот вы нормальный человек, скажите: зачем я здесь? Я ведь студент. Мне Декарта учить надо, Розанова Василь Васильевича [10] , а я – здесь. В дурдоме! Как какашка в проруби болтаюсь. Лучше укол какой-нибудь всадите. Я записку напишу, мол, сам этого хотел. Выпустите, а?! Денег дам.

– Мне говорили, что вы живописью интересуетесь?

– И что?

– Ван Гог, Тулуз-Лотрек? Сера? [11]

– Вот-вот, господин или… как вас, товарищ доктор, тулузлотреки – они-то и стали сводить людей с ума. Бабки стали за их мазню платить. И сами эти плательщики-то свихиваются постепенно. Искусство, как вас… до добра не доведет. Мопассан как погиб? В желтом домике. А наш поэт Батюшков? А Гаршин?.. В лестничный пролет кинулся. Гений Кеша Смоктуновский, принц Датский, Деточкин, говорят, два раза в год для профилактики в психушку помещался.

– Ну так что? Помешался – помещался.

– Ничего! Коров надо пасти, а не книжки читать. А все мы друг от друга прячемся. В андерграунде все. Думаете, я – Елкин? Никакой я не Елкин. Я тот самый Ван Гог и есть. И вы тоже – Ван Гог. У вас даже имя на то показывает: Иван Голубев. Сокращенно – Ван Гог. Чуете?

Иван Дмитриевич заглянул в глаза Елкину:

– Блефуешь? От армии косишь?!

– У нас военная кафедра, зачем?

Все равно хитрит:

– А чем же ты раньше занимался?

– Проповедовал Христа среди рудокопов.

– И получилось?

– Не-а! Я сухарем был, догматикам, а рудокопам надо в лицах показывать, исцелять, предавать, Петром притворяться, Иудой. Короче, Евангелие в картинках.

– Это так! – Не веря себе, подтвердил Голубев. – Люди сами закостенели. Их бы разогреть!

«Милый мой студент, – жалостливо подумал доктор, – все понимает».

– Вы, господин Голубев, давно в трамваях не ездили. Проедьте, пожалуйста. Картиночка, достойная великого художника. Напишите картину, раз вы живописец, – «Ездоки картофеля». Раньше в трамваях читали, одухотворенные лица, глаза с зеленцой, на лицах – наив. Цветаева, Вернадский – на коленях. Закладки. Ноосфера, Гумилев, Бродский. Сейчас – уныние, пошлость, круглое безобразие. Тупая картошка, выродки.

«Едоки-ездоки». Век скоростей.

Гмм. Дима Елкин конечно же не Ван Гог, но и не больной. Каша в голове. Хитрец!

– А что это у вас с санитаркой Волковой за амуры?

Студент покраснел:

– Так себе, я ей сейчас про импрессионистов рассказываю. Она тихая, улыбается. А мне только этого и надо. Я рассказываю, она не понимает. Что еще надо человеку?.. Я могу идти?

– Да, и заходите, заходите, пожалуйста. Мне с вами приятно беседовать.

Доктор хотел добавить – «молодой человек», однако воздержался. Не тянул студент Елкин на «молодого человека».

3

Необитаемый остров – выдумка. Страшнее всего обитаемый остров. Вот здесь.

Главная судья – Элеонора Лазарева. Ее помощник – доктор Голубев. Еще один арбитр – Арбузов Петр Арефьевич в зеленом с пупырышками галстуке.

Пришли почти все, человек пятьдесят с двух сторон. Сосредоточенные, сопят.

Доски из картона, безопасные. Фигуры тоже легкие, из полой пластмассы.

«Кабы чего не вышло?», – думает Иван Дмитриевич и переглядывается с Арбузовым. У того тот же вопрос в глазах.

Андрей Петрович Шмалько причесался, как русский купец, с масляным пробором. Где он только репейного масла нашел? Дима Мелентьев со злыми огоньками в глазах. А шишкастый Петя Малышев – его не поймешь.

Другие шахматисты попроще. Но почему-то все с блокнотиками. Наверное, Арбузов велел им записывать партии.

Одна Элеонора спокойна. Равнодушно промокает свои щеки тампоном из серебряной пудреницы.

Элеонора и колокольчик выхватила. Такой колоколец раньше на уроки созывал. Скорее всего она взяла его там же, где больной инженер Шмалько репейное масло. На больничном чердаке.