Чтение онлайн

Я радовался, что она есть. И – что она такая, что она не подвела. И я думал о том, что прошло со времен той библейской Суламифь столько веков, люди устроили телевизор, летают на самолетах, имеют тысячи развлечений. Но все забавы не идут ни в какое сравнение с игрушкой по имени «женщина».

– Между прочим, – сказала начитанная Суламифь, – у Ивана Грозного жена была из этих мест. Тьмутараканская княжна Темрюковна.

– Урюковна! – пасую я. И решаю, что Татьяна Львовна написала это письмо сама. Изменила почерк или попросила подругу. А зачем? Чтобы проверить мою реакцию. Верен ли я был ей по жизни? Почему же она радовалась? А потом и плакала? А что, если Татьяна Львовна сама мне изменяла, а вот теперь обрадовалась. Уравновесились в грехах. Но почему напилась, рыдала?..

– О чем ты там задумался, Урюкович? – Суламифь била своей ножкой, как застоявшаяся серна. – Я ухожу на свой пост, на свое жертвенное место. А вечером, как всегда – к мостику, придешь ведь? Готовься, я обещала!

У того мостика я упорно додежурился до… жены. Татьяна Львовна взяла меня за локоть, брезгливо, словно зараженного гепатитом Е червячка, и повела домой.

По дороге Таня рассказала мне, как тупому ученику пятого класса, что она не лыком шита, что спервоначала она хотела прийти, подождать, когда в читзале соберется как можно больше читающей публики. И на виду у всех будущих юристов и экономистов плюнуть ей в глаза. А может и разорвать этот желтый клин юбки на пять равных частей. А может и лицо расцарапать.

Глупый я, дурак, дубина стоеросовая. Я ведь утром не рассказал Суламифь о записке с инцидентом. Сколько же она пережила?!

– Я не из таких! – доказывала жена. – Я ведь интеллигентный человек. Дуэли между мужчинами-то кончились в девятнадцатом веке, а среди женщин они всегда носили скрытый характер. Я сказала: «Бери его! Хочешь – бери!» Я сделала из своих глаз нечто невообразимое. Ты для меня был тогда просто какашкой. Овечьим шариком. И я добилась, того, чего хотела. Ноздри у твоей пассии раздулись, и она сказала два совершенно противоположных слова: «Хорошо… не… не надо…»

– Правда, так? – пробормотал я.

– Я тебе когда нибудь врала?.. Ну вот. Иди-ка ты пока под мое крылышко.

И Татьяна вполне мирно, вполне соглашаясь со мной, впихнула меня в дверь собственной квартиры.

– А играться с женщинами ты будешь. У нас вон Зоя Михайловна есть. Хочешь Зойку?

Я не хотел.

Предложный (Вариант второй, для второго ряда)

Не успела она еще другую ногу через порог перенести, как я гневно вскочил и гневно закричал:

– Что за шуточки, что за записки?! Я этого не ожидал. Подлость, подлость. Кругом одна подлость!

Суламифь, честное слово, чуть не упала. Я ей объяснил. А потом и сам понял, что она ничего такого никогда не сделает. Так кто же? Единственно, кто знал о свидании, – это Валентина Васильевна.

– Ты иди на работу, – сказал я Суламифи, считаясь с ней, как со своей уже возлюбленной. – Ты иди, а я тут разберусь. Потом встретимся.

Валентину Васильевну и не надо было припирать. Она сразу призналась.

– Я это делаю из благородных побуждений. Вы – коты шелудивые. Ты думаешь, ты один такой. Сюда ходят калибром поважнее. А потом мне «спасибочки» говорят и хлеб черной икрой намазывают: «Семью спасла!» А ты думаешь, кто теперь должен семью спасать? Церковь – она о себе больше заботится. Парткомов нет. Суды за взятки работают. Только я одна и осталась. Вот я и навожу порядок. Мужики брыкаются, а потом ручки мне целуют.

– Погоди! – сказал я Валентине Васильевне. – Погляди пониже, на мой карман. Торчит?.. Ну-ну, не то, что ты подумала. Это раскрытый финарь торчит.

Я говорил это и верил сам себе. А что мне не верить, я ведь знал, что не поступи так – навеки попрощаюсь со своей настоящей, только что пришедшей любовью. Навсегда. Дальше – смерть.

– Дорогуша, Валентиночка Васильевна, будешь идти рядом со мной. Домой ко мне. И все, что надо, расскажешь. Признаешься Татьяне Львовне – какой ты лживый фант скрутила. Скажешь то, что я тебе прикажу, будешь действовать по инструкции. Согласна?

– Ага.

Дома Валентина Васильевна «призналась» в своем подлом деле да еще и присовокупила, что вернее, чем я, мужчин она просто не встречала. Я, раззадоренный, пригласил было Валентину Васильевну чайку попить. Но Таня шепнула мне:

– Противно на нее глядеть!

И гостья сразу улетела.

Вечером, я, выросший в глазах Валентины Васильевны до гангстера с финкой, смело открывал все ту же дверь все той же комнаты. За мной легкой тенью трепетала Суламифь.

Мы живем в мире конформизма. Уживаемся. А сколько грехов скрывается под толстой крышкой Библии! Ведь там и поножовщина, и измена. Кровь, пот, сперма, блеск и скрежет клинка. Может, Бог простит неразумных людей? Они грешат. Но их ведь такими он сам создал. Я ведь любил и свою жену Татьяну. Я ведь Суламифи своей не внушал: «Давай бросим, уедем в Тартарары!»

Она достойна другой любви, с настоящим молодым парнем. И дети у нее будут.

Сейчас я глядел на этот желанный золотистый пушок. Он был безгрешен, как трава спорыш. Он парил на солнце. И губы ее, и скользкие щеки, и эти тонкие пальцы, с которых тоже струился невидимый мед, и волосы на подушке, и изюминка пупочка, все это золото, весь этот шелк, тихая радость, слеза на щеке, все это было моим. Навсегда. На веки вечные. На одну секунду.

Любовь – это искупление греха.

И сколько той жизни?.. Три крохотных мгновения. Как взмахи палочки невидимого дирижера: раз, два, три. Концерт окончен, разбирайте шляпы. Гнедые и каурые позвякивают подковами.

Ей очень шли маленькие, почти незаметные усики. Они придавали колорит бледному, обморочно-прекрасному лицу, крутому лбу, ярким без помады губам, гордой осанке.

А еще помнится вуалетка. Сейчас темная, прозрачная кисея под полями шляпы вышла из моды. Но тогда Ольга Александровна была вылитая столбовая дворянка. Она хоронила мужа. Съехались знакомые. Из Сочи, из Абхазии.

– Оля Санна, Оля Санна, – сочувственно поджимали они губы и промокали глаза платками, у некоторых действительно выступали слезы. А она заламывала руки, то и дело бросалась к гробу, гладила тонкими пальцами мужнино лицо, ставшее после смерти почему-то испуганным. Чего теперь бояться? Только небесного суда. Теперь для него точно не будет черной икры, ледяной хлебной водки и тугого женского бедра. Отгулял, отгрешил.

Ольга Александровна не выла, как это делают грубые, вульгарные женщины. Она только всхлипывала да головой встряхивала. И в черном ее платье, в походке вырисовывались, несмотря ни на что, страсть и порода. И каждый невольно думал: «На кой черт он связался с замухрышкой, с этой лавочницей Зинкой? Никакого шарма – лисья рожица да лыбится сквозь сон».

– Ольга Санна, горе-то какое! Сочувствую. Бедненькая вы наша.

– Оля Санна…

Муж задохнулся, уснул насмерть вместе с этой самой Зинкой в собственном гараже.

Ольга Александровна Тимченко деловито, как будто всю жизнь только этим и занималась, организовала дорогой гроб и крест, наняла ресторанных поваров: осетрина, коньяк, апельсиновый сок и выстояла, главное – выстояла эти чопорно жуткие похороны.

Когда уже убрали со столов, Нина Тимофеевна Рыбалко предложила: «Я останусь, переночую, чтобы не страшно?». Ольга Александровна резко оборвала подругу: «Я одна».

Одна собрала все его в кучу: кожаную ирландскую куртку, соболью шапку, три костюма, рубашки, белье, несколько книг, в том числе и книгу натуралиста Сабанеева, фотографии, бесчисленные снимки.