Чтение онлайн

Мужичок вокзальный Семечкин что-то лепетал, когда она снимала с подноса деньги, складывала их штабелями на закапанном арбузным соком столе. Потом она подняла с пола то ли сумочку, то ли портфель, затискала туда деньги: так котят в мешок тискают, только тогда потянулась к подносу. Она глядит из-за желтого бокала так красиво, так влюбленно, так весело, так сладко. Она глядит на зачумленного мужика и прощает, что он купил ее на один вечер, купил два или три поцелуя в щеку. Она думает: «Бедный, глупый, как мне вас, мужиков, жалко».

– Руку – сюда, вот так, вот так. Не сжимай. Ладонь раскрой и легче, легче, легче. Не касайся пола, ничего не касайся. Ты – в воздухе.

От Ариадны пахло вишневым вареньем. Он и не думал сжимать талию. Он боялся прикасаться к живой материи в горошек. И тупо понимал, как в душной алгебре: эту задачу не решить.

Ариадна Андреевна не сердилась, лишь шумно сдувала со лба желтую прядь.

– Я с табуреткой танцевать училась. Вслу-ши-вай-ся.

Она указывала подбородком в сторону чемоданчика-проигрывателя. – Такт не упускай. И раз, и два, и три. Ноги сами понесут… Не каменей!

Ариадна вдруг закричала:

– Не каменей! – И испугалась сама, сбившись на шепот: – Не немей, котик. Тшшш!

Горячие у нее руки, и как сладко, тоскливо и хорошо пахнет вишнями. Был бы он взрослый, ах, был бы он взрослый – написал бы ей письмо. И женился бы.

Танцевать он научился в один момент. Перестал робеть и, забыв себя, включился в музыку, внял: «Ты почуешь эти метки и взлетишь».

Почуял. И взлетел. И учительница, коснувшись его лба ладонью, горестно вздохнула:

– Молодец, котик!

Что-то она, наверное, заметила в нем.

В этот вечер он был сам не свой. Он по-настоящему летал. Земли и предметов вокруг не существовало. Все казалось надувным, как цветные шарики.

После уроков опять танцевал с Ариадной. Закрепляли то, что он схватил. Она уже по-другому хвалила его, уже без «котика». А когда черный диск пластинки остановился, Ариадна взяла его руку в свою:

– Теперь я буду заниматься с Костей. Ты ведь сам теперь. Ты умеешь. Ум-мница! Я оч-чень рада. – Она спешила отвязаться от него, поэтому частила: – Я рада, рада, рада.

Ей уже с ним неинтересно: «Ты навсегда запомнишь свою учительницу танцев. Запоминают все первое. Кто плавать научил, кататься на велосипеде. Первую это… Женщину».

«Первую это… Женщину». Не золото волос у нее – ржаная солома. А сам, сам? Кисель. Он ушел тогда из класса на чужих ногах, совершенно разучившись не только танцевать, а и ходить. Земля давила на ноги.

На перемене он подскочил к той же Ариадне Андреевне:

– А Костя курит.

Ариадна взглянула на него с интересом: – Пороки украшают. – И оттолкнула его от себя. Она врезала ему по-девчоночьи: – Отстань! – И еще, совсем не в такт: – Молодец, котик!

Он звал ее Маркизой ангелов. Она его – Сказочником.

Отчим и падчерица.

Тот, кто сидел на старом ивовом стуле, тот и задавал вопросы. На это раз сидела Маркиза:

– На чем Земля держится?

– На трех китах.

– А киты?

– На воде, в море-океане.

– А море-океан?

– На земле.

– Вот и запутался. Опять я выиграла.

Стул скрипел на все лады. Сейчас стул радовался.

У Маркизы были длинные пальцы и лицо, которое начинает взрослеть. Сказочник вывел правило: как только ребенок начинает читать, он начинает взрослеть. Маркиза уже бегло читала.

– Земля держится на лучиках. На солнечных!

– Ага, привязана! Шнурками от кроссовок. Ха-ха-ха! Хе-хе-хе! – нарочно, по слогам, рассмеялся Сказочник.

– Не дразни меня, а то уйду.

– Лады. А от кого люди произошли, а, Маркиза?

– От обезьян!

– Ага, из клеток сбежали! Человека Бог создал.

Вопросительный стул скрипит всеми своими ивовыми прутьями, как будто музыкальный инструмент.

– Завтра, между прочим, Пасха, – вздыхает Сказочник, – все христосываются. Крашеные яйца дарят.

– Зачем дарят?

– Не знаю, чтобы простили, помирились.

– Да?! – изумилась Маркиза. – А если я Кристине свое яйцо отдам, то помирюсь с ней?

– Надо еще три раза поцеловаться в щеки.

– Здорово! Это что, такое правило?

– Христосоваются! Мирятся, значит.

– И мы с Кристиной…

– Конечно! Тогда давай скорей красить.

– Их еще сварить надо.

– Давай, ты, Сказочник, вари, а я буду красить.

Маркиза соскользнула со стула и побежала за красками и кисточкой.

– Вообще-то их в луковой кожуре кипятят, но и кисточкой можно.

Вскоре яйца тупо застучали о дно эмалированного голубого ковшика. Минут десять прыгали они в кипятке. А потом крутились под холодной струей крана.

– А почему Пасха называется?

Сказочник не знал.

Он знал с полтысячи разных писателей, больших и мелких, знал Мигеля Сервантеса Сеаведру и Эрнеста Теодора Амадея Гофмана, но не знал, почему Пасха называется Пасхой и для чего красят яйца.

Красной акварелью Маркиза подписала яйцо «Кристине». И Сказочник еще посоветовал добавить «Х.В.». Христос Воскрес. Такое же яйцо «Маме», «Сказочнику».

– Христос? А кто это?

– Бог. Их несколько. Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой.

– Как три кита?

– На которых земля держится.

– Земля держится на Солнце. Запомни, Сказочник!

– Не канифоль мне мозги, Маркиза!

– Ладно, а когда идти это… христосоваться? Мириться с Кристиной? Сейчас?

– Завтра утром.

Ночью Маркиза плохо спала. Раза три просыпалась, осторожно пробиралась на кухню. Боялась, чтобы мышка хвостиком яичко не задела. Именно то самое, намеченное Кристине.

Сказочник тоже почти не спал. «Почему яйца? – думал он. – Жизнь в яйце зарождается? «In vito». Как это связано с Библией? Надо бы почитать. Маркиза – заноза. Все ей надо. Но она – не моя, не моя, не моя. Чужая. Хотя иногда ее жутко жалко, жальчее всех. Вот когда я ее окончательно полюблю, тогда и поверю в Него. А сейчас? Сейчас слишком много наносного. Если он нас слепил, то почему – не идеальный? Не мог создать нас совершенных. Для испытаний, что ли, смастерил пороки? Тогда он безжалостный, а призывает любить себя и близких. Напутано жутко. Как старая леска на чердаке. Из века в век путают. Евангелисты, адвентисты, свидетели – несть им числа».