Чтение онлайн

Не прельщайся греческой мудростью,

В ней нет плодов, одни лишь цветы...

От этой новой поэзии и философии веяло равнодушием, даже неприязнью ко всему, что в историческом прошлом народа считалось святым. Такие взгляды, как вера в предвечность мира, отрицание возможности "создания из ничего" и вмешательства Бога в происходящее, грозили умерщвлением национального прошлого, основы существования народа, и, более того, утратой веры в "живого Бога" евреев, основы основ еврейской религии...

Таким образом, опять наступил кризис в жизни еврейского народа. Возникло радикальное движение, еще более опасное для традиционного еврейства, чем караимизм, потому что т о отвергало лишь Талмуд, а э т о — и Библию. Само возникновение движения было закономерно. Иудаизм, лишенный условий для свободного развития, не мог оставаться в прежнем состоянии; с изменением образа жизни и взглядов народа — его носителя — неизбежно должен был измениться и он. Вместе с тем движение, несмотря на закономерность и неизбежность его возникновения, не имело опоры. Задачей движения было отрицать исторический иудаизм. А что останется после его исчезновения? Ведь у лишенной территории еврейской нации "не осталось ничего, кроме Торы".

Национальный инстинкт опять заставляет обратиться к Сиону как к исторической базе, как к прочной основе иудаизма, переживавшего кризис. Само собой понятно, что этот инстинкт — чувство нужды в национальном самосохранении — пробуждается не у тех, кто удалился "туда, откуда нет возврата”, и не у тех, кто продолжает бесхитростно верить и поэтому даже не подозревает об угрожающей традиционному еврейству опасности, а именно у ”идущих серединным путем”. Те евреи, которые прониклись арабской поэзией и греческой философией, но у которых вместе с тем еще сохранилось настоящее национальное чувство, придавшее еврейский облик их поэзии и даже философии, обращают свой взор к Сиону. Это он — источник бессмертных "песен Сиона", которые пели два великих поэта-философа испанского еврейства — р. Шломо Ибн-Габироль, автор "Источника жизни" и "Царского венца", и р. Иехуда ха-Леви, автор книги "Кузари".

Нет надобности распространяться о любви Иехуды ха-Леви к Сиону. Его "Сиониды" широко известны благодаря включению стихотворения "Узники Сиона" в сборник элегий на день Девятого ава, а также благодаря издательской деятельности Ш. Д. Луццатто и величественной поэзии Гейне. Однако значение его поэзии не только в том, что она была блестящей по содержанию и форме. Она побудила его совершить знаменитую поездку в Страну Израиля, когда та была в руках алчущих еврейской крови крестоносцев. Менее известно, что и р. Шломо Ибн-Габироль воспевал Сион и всю жизнь стремился в Эрец-Исраэль.

Как только пришел конец власти крестоносцев в Палестине и мусульмане, вновь захватившие ее, разрешили евреям вернуться, у испанских евреев пробуждается желание (которое никак нельзя считать случайным) переселиться туда. Историческая почва начала уходить из-под ног еврейской нации, и лучшие сыны народа бессознательно, инстинктивно искали эту почву на своей древней родине.

Существует мнение, что любовь к Стране Израиля пробудилась у Иехуды ха-Леви и людей его круга под влиянием любви христиан к Святой земле, любви, которая нашла свое выражение в крестовых походах. Но именно в странах, бывших под властью мусульман, где евреи не пострадали от крестоносцев, но где традиционному иудаизму угрожала серьезная опасность со стороны греческой философии, пели свои прекрасные песни Сиона Ибн-Габироль и ха-Леви. Большинство раввинов, отправлявшихся сотнями в 1211 г. в Страну Израиля, были из Северной Испании и соседней с ней Южной Франции, где особенно ощущалось влияние греческой философии и где изложивший ее Маймонид имел особенно много последователей. Их возглавлял рабби Ионатан бен Давид ха-Кохен из Люнеля, один из ученых Прованса, по просьбе которого Шмуэль

Ибн-Тиббон перевел "Наставник колеблющихся” с арабского на иврит еще при жизни Маймонида. А вот у евреев Германии и Северной Франции, особенно пострадавших от крестоносцев, — как раз у них мы не находим особого стремления переселиться в Сион, несмотря на всю любовь к Стране Израиля, о которой свидетельствуют многие места в трудах Раши, Раббену Тама и других. Удивляться тут нечему: традиционный иудаизм властвовал в ту пору как в Германии, так и в Северной Франции, Талмуд был главным предметом изучения у евреев; к традиционным взглядам и принятой испокон веков вере относились бесхитростно; установленные обряды соблюдались полностью, и никому не приходило на ум подвергнуть их обоснованность малейшему сомнению. Древние устои держались прочно. Какая же нужда могла чувствоваться там в другой исторической базе?

V

Опасность, угрожавшая иудаизму со стороны грекоарабской философии, миновала после того, как новое для евреев учение, достигнув апогея в философских трудах Маймонида, вызвало ожесточенную и длительную борьбу между старым, традиционным иудаизмом и новым, просвещенным и рациональным. Разгорелся знаменитый спор о желательности изучения философских взглядов Маймонида (1232—1235), закончившийся, с одной стороны, определенным компромиссом между иудаизмом и философией, а с другой — отходом большинства талмудистов от философии и восстановлением престижа традиционного, строго религиозного иудаизма.

Но иудаизм уже не мог ограничиться сухим традиционным талмудизмом. Изучение Талмуда и комментаторская схоластика не могли полностью вытеснить философию. Должно было возникнуть движение, которому надлежало обновить иудаизм, но такое обновление выявилось не посредством "рационализированной” Торы, познаваемой разумом, а посредством "прочувствованной" Торы, познаваемой сердцем.

После смерти Маймонида невзгоды и гонения, от которых всегда страдали евреи Германии, Франции и Англии, распространились также на Испанию и Португалию, так что все страны Европы превратились для евреев в один сплошной ад. В странах Востока свирепствовали монголы, купаясь в еврейской крови. Тьма кромешная господствовала повсюду, и не было видно никакого просвета в еврейской жизни. Мрак сгущался все больше и больше. Чаша страданий переполнилась, когда евреи были изгнаны из Испании в 1492 г. и из Португалии в 1497 г.

В столь мрачное время не было места рационалистским учениям, которые возникают и развиваются в условиях относительного благополучия. Бедствия и тяготы вызвали усиление веры в сверхъестественное, ибо лишь такая вера, которая не дает впасть в отчаяние, могла бы укрепить дух народа в надежде на лучшие дни. Такую веру и надежду дала евреям каббала.

Без сомнения, неправы те ученые, которые пытаются доказать, что каббала представляет собой новое учение, в основном появившееся лишь после смерти Маймонида. Книга Ханоха, которую р. Моше де Леон использовал в своей "Книге мистерий” и упоминаемая в Зохаре, а равно и множество талмудических легенд, древних и более поздних, заложили фундамент каббалы еще до появления "Сефер иецира”, ”Отийот де-рабби Акива” и др. Но столь же несомненно, что важным, повлиявшим на жизнь всей нации учением каббала сделалась лишь в годы последовавшего за Маймонидом поколения, когда вспыхнула полемика о ”Наставнике колеблющихся” и ”Книге науки”.

Это течение также представляло опасность для традиционного иудаизма. В конце концов сама каббала, восставшая против философии, была ничем иным, как философией. Противоборствующие течения часто неумышленно и невольно питают друг друга. Подобно радикальной еврейско-испанской философии, каббала не довольствовалась буквальным пониманием Библии, которое многим мешает понять, что под внешней оболочкой библейских повествований скрыты глубокие мысли и истины. Еще решительнее, чем философия, отказывалась каббала признавать талмудическую схоластику. Значение Талмуда и его комментариев — всего комплекса "явной” Торы — умалялось каббалистами. Больше того, даже такие основные взгляды и верования, как идея единства Бога, претерпели огромное изменение. ”Живой Бог” иудаизма с точки зрения каббалы, как и с точки зрения философии, потерял всю свою жизненность, т. е. свое непосредственное влияние на реальный мир. Его заменили излучаемые Им десять сфирот. Сколь дерзко каббала покушалась на основные устои традиционного иудаизма, видно из того, что один из наиболее известных каббалистов, р. Аврахам Абулафия (прибл. 1240—1290), объявивший себя в конце своей жизни Мессией, так выразился о теоретиках сфирот: ”Они хотели сделать Бога единым и удесятерили его... некоторые каббалисты верят и утверждают, что Божество — это десять сфирот и что десять представляют одно, и так они Его чрезвычайно умножили”.

Все это только прикрывалось старым покровом, а на деле было совершенно новым. Традиционный иудаизм заколебался и был расшатан до основания. Единство Бога, вера в библейские повествования, значение Талмуда и его комментариев — все это было подвергнуто сомнению, все потеряло свой авторитет... Можно было полагать, что такой потерявший исторические корни иудаизм потерпит неизбежную катастрофу. Но вместе с тем этот каббалистический мистический иудаизм был так насущно необходим, был настолько неизбежен в эпоху преследований и бедствий, что несчастный народ ухватился за него и продолжает за него держаться до наших дней...