Чтение онлайн

Беседа Бородина с ответственными товарищами касалась некоторых итогов работы за год. Как и всякий настоящий руководитель, Бородин отчетливо чувствовал промахи и недостатки в работе Особого отдела по охране границ. Вину за эти недостатки и промахи, конечно, в первую очередь он брал на свою совесть.

Подняв над головой пачку рапортичек на аресты подозреваемых лиц, Сергей Петрович спросил:

— Как вы думаете, товарищи, кого у нас с вами за год прибавилось: друзей или врагов?

— Друзей, конечно!..

— Много контры вывели за год!.. — раздались убежденные голоса.

— Верно. Мы стали сильнее, опытнее. Врагам научились намордники одевать. Но почему со дня на день больше арестов «по подозрению»? Что это — по инерции? Профессиональное увлечение? Давайте, хлопцы, вместе думать, — продолжал Сергей Петрович. — Всегда ли обоснованно мы пользуемся своими особыми полномочиями? Лишить человека свободы — дело не простое. Да, да по этому самому подозрению...

— Шпионы удостоверений о своей профессии не носят, — бросил реплику с места старший следователь Иван Мартынов.

— И то правда, — неохотно согласился с ним Бородин, — но слесарь Потапов, продававший зажигалки — буденновец, награжденный Советской властью именным оружием за заслуги перед революцией. Тащить его в кутузку, как это сделал Игнатов вовсе незачем.

— Наше дело арестовывать, ваше — выпускать...

На Игнатова неодобрительно зашикали.

— Думаю, что обойдемся без вашего ареста, — оборвал молодого чинушу Бородин. — Хотя я лично считаю, что Игнатов подобными действиями приносит много вреда.

Далее начальник Особого отдела говорил о том, что пограничниками прожит тяжелый год, год разгула контрреволюции. Особому отделу приходилось бороться не только за укрепление границ и наведение порядка в пограничных районах он оказывал помощь гражданским властям, ЧК, милиции. При этом иногда подменял их и тем самым осложнял взаимоотношения с родственными по служебным функциям организациями и учреждениями.

— Наше кровное дело, — заканчивал Бородин, — охрана государственной границы от политического и военного шпионажа. Давайте вернемся в пределы своих границ...

Начальник Херсонского порта Бобров сообщил Бородину с глазу на глаз: пароход с Дзержинским принимаем к первому причалу.

Бобров был по-праздничному весел, побрит. Пуговицы и форменная бляха на его кителе блестели, как на параде. Он удивил Бородина невероятной подвижностью и распорядительностью. Вот показалось небольшое суденышко, видимо, траулер. На палубе, впереди группы людей, — знакомое худощавое лицо с бородкой. Еще несколько минут, трап спущен, Дзержинский на пристани. Бородин поймал на себе взгляд Дзержинского и ринулся было вперед, но начальник порта опередил его. Неестественным для его тучной фигуры строевым шагом он подошел к наркому.

— Товарищ народный комиссар путей сообщения! — молодцевато гаркнул Бобров. — Вверенный мне порт Херсон имеет четыре причала, все действуют, готовы принимать... — Тут Бобров явно запнулся и, неловко кашлянув, продолжал: — Шаланды с рыбой, сторожевые катеры, пассажирский пароход Херсон — Николаев...

Дзержинский подал руку Боброву, поздоровался с Бородиным.

— Если не секрет, скажите, давно ли узнали о моем приезде в Херсон?

— Три дня назад узнал по долгу службы, Феликс Эдмундович.

— Любопытство не вредит чекисту, — тихо заметил Дзержинский. — Но в данном случае оно не обязательно. В Херсоне буду заниматься прежде всего проблемами транспорта. Это входит и в ваши обязанности. Об охране границ будем говорить потом.

Пожав руки подошедшим Доброхотову, Халецкому, Михайлову, Леонову, Лукину, Луппо и другим товарищам, Дзержинский направился в Управление водного транспорта.

— Попрошу переписку по телеграмме Комиссариата путей сообщения от 9 декабря 20 года, — обратился нарком к начальнику управления.

Товарищу Дзержинскому подали серую папку с надписью: «Дело по телеграмме В. И. Ленина за № 602».

Феликс Эдмундович просмотрел скудную переписку, составленную из копий разосланных телеграмм за подписью Ленина об оказании органам водного транспорта всемерного содействия в снабжении их материалами, продовольствием, рабочей силой, помещениями...

— «При сем препровождается копия телеграммы товарища Ленина для сведения», — прочел вслух нарком.

— Почему такая деликатная редакция? — «Для сведения» — Председатель Совета Труда и Обороны товарищ Ленин пишет на места для точного и неуклонного исполнения, — подчеркнул нарком.

— Мы это неоднократно разъясняли всем, от кого зависит ремонт речного и морского флота, но...

Начальник развел руками.

— Видимо, недостаточно разъясняли, а может быть. и не использовали свои полномочия!?

Председатель ВЧК с укоризной посмотрел на заметно опешившего Бородина. Затем нарком уточнил те учреждения города, которые должны оказать водному транспорту немедленную помощь: их оказалось свыше десяти. Сюда вошли: упартком и исполком, совнархоз и комтруд, опродком и Реввоенсовет Армии, ответственные руководители города.

— Всех соберите на междуведомственное совещание, и как можно пораньше, — распорядился Дзержинский.

Он долго смотрел в раскрытое окно на город, очертания его зеленых улиц и домов, осиротевшие портовые причалы.

— Покажите порт и судоверфь, — нарушил молчание Дзержинский.

Через несколько минут пограничный катер «Красноармеец» петлял вокруг потопленных судов и барж. Начальник Рупвода и Бородин разъясняли трагедию каждого из них, погибших от врангелевской артиллерии, стоявшей по ту сторону Днепра. Проплыли и мимо полуразрушенного здания верфи.

Тихим ходом катер направился мимо восточной части Карантинного острова. Вспугнутые шумом мотора, поднимались кряквы и, свистя крылами, улетали в плавни, залитые розовым светом зари.

Дзержинский снял фуражку и подставил голову встречному ветру, жадно вдыхая воздух с терпким запахом близкого моря.

Попутчики наркома пробовали заговорить с ним, но Дзержинский отвечал односложно.

О чем думал этот «железный человек»?

Сергею Петровичу передалось настроение Дзержинского. Он вспомнил, как в 1918 году, во время немецкой оккупации, уехал он из Херсона в Москву с делегатским мандатом от штаба местных партизан, как встретился с Лениным, а затем с Дзержинским, как он, Бородин, простой паренек, лишь сердцем чувствующий ленинскую правду, беседовал с Дзержинским один на один. По простоте душевной Сергей Петрович тогда спросил, трудно ли было ему, Дзержинскому, столько лет сидеть в царских застенках и о чем он тогда мечтал, чем занимался в тюрьме.