Чтение онлайн

До самого утра говорили. Рассказал Григорий, как выменял её у Фармазона на душу, да только без души и любви не стало. Как жил-не жил все эти годы, как выпросил назад вместилище греха и света. В ту ночь побежал он в поле, стал звать беса, просить о пощаде. Не сразу явился Фармазон, а лишь как посулил Гришка капиталы, что нажиты, на милостыню раздать. Пришлось бесу смириться, взял он портрет из рук безумца да выстрелил в него. С тех пор лицо и покалечено печатью дьявольской. Небольшая расплата за избавление от греха тяжкого, за возвращение души. За жизнь в любви, без страхов - все страхи в нём тем выстрелом убило.

А к весне достроили они свой Храм да и обвенчались в нём.

Старый Игнат отходил. Третьи сутки не вставал с лежанки - закусывал край поддёвки, которой заботливо укрывали сыновья, заходился в кашле. Временами из впалой груди вырвался то ли крик, то ли рычание.

– Совсем плох батька-то, - всхлипывал младший из братьев, Касьян.

– Тю, пустомеля, может, ещё встанет, - старший Наум от усталости к сумеркам ног не чуял - хозяйство крепкое, догляда требует.

– Сыны, сыны, - позвал отец слабым голосом.

– Что, батька, водички али взвару?
–  Касьян уже бежал до сенцов с кружкой.

– Подойдите оба, - прошептал умирающий.

В красном свете закатного солнца лицо Игната казалось багровым.

– Помру я скоро, - старик зашёлся в долгом кашле.

– Может, обойдётся, батька, - всхлипнул младший.

– Не перебивай, знаю, что говорю. Пришла пора исполнить последний зарок. В деревне не любят меня, не хочу в Уварове лежать. Схороните меня в Хмаре, завтра же поутру поезжай, Наум, сговорись о месте и обо всём, что требуется. Могила пусть будет к вечеру готова. Но это не всё. К могилке, как срок придёт, пусть везет меня Голыб.

– Батька, да как же это? Прошка Голыб – беднота деревенская, не нам чета, что люди скажут? Да и враждуете вы, сколько себя помню, - Игнат даже поперхнулся.

– Ишь ты, ишь ты, разошёлся. Командовать будешь после похорон, а пока изволь исполнять. Не то, - глаза старика сверкнули недобрым блеском, - и с того света достану.

Тяжки Прошкины думки, ох, и тяжки. Старшую дочку сосватали, а радости нет. На Покров и свадебку затеяли, надо приданое готовить, а в избе ни холстинки лишней. Бедно живут Голыби. Вроде и в работе споры, а только достаток в окошко глянет, беда уж за порог. Не успели отсеяться, кобылка сдохла. А как крестьянину без лошади? И без того в доме одни бабы, Глашка его только девок и рожает. И на заработки не уйти, не оставить домочадцев без пригляда, и помощи ждать неоткуда.

Не успел о беде подумать, она тут как тут – Наум калитку отворяет.

– Незваный гость пожаловал. С какой нуждой, соседушка?

– Батька отходит.

– Давно пора, черти уже заждались.

– Вот за что ты, Прошка, отца моего честишь? Со всеми он в ладу жил, только ты, сосед, проклятия шлёшь.

– Так все знают, что ведьмак твой батька. Знают, да боятся. А у меня с нечистыми разговор короткий, - Голыб перекрестился.

– У меня до тебя дело есть.

– Нет у меня дел с ведьмаковскими отпрысками.

– Зря ты так. Батька наказал, чтобы ты его гроб в Хмару отвёз. Мы тебе сто рубликов серебром отсчитаем.

– Иди, иди, пока поленом не отходил. Ишь что удумали, ведьмака везти! Разговору быть не может!
–  Прошка вытолкал соседа и калитку захлопнул.

А в доме Глашка сундук свой перебирает, слёзы тайком утирает.

– Стыдно-то как, Прошенька, девку снарядить не можем.

– До Покрова время есть, даст Бог, разрешится как-нибудь.

– Да как разрешится-то, разве клад найдем.

– Ну, не плачь, лучше вечерять собери, пораньше спать ляжем.

Намаялся за день Прошка, а сон не идёт, тревога сердце гложет. Вышел во двор, присел на поленнице. Тихо, будто и живых в деревне не осталось, только ветерок калиткой постукивает. Поднялся Голыб калитку покрепче затворить, а то уже не ветерок, ураган, с ног валит, шуршит, треплет крыши соломенные, деревья до земли гнёт, гудит, будто скоморох на ярмарке. И собаки ветру вторят, такой вой подняли – жуть. За ними и коровы проснулись сразу во всех дворах, не мычат – стонут. А ветер всё сильнее и сильнее, вот уже и двора не разглядеть, пыльным туманом занавесило.

– Двести рублей, Проша, - прозвучало у самого уха.

Голыб аж подпрыгнул, закрестился часто-часто. Глаза от пыли оттёр, видит - Касьян рядом.

– Ты как пробрался, окаянный?

– Дырка у вас в заборе. Двести рублей, Проша, - повторил он.
–  Отошёл батяня.

– Хоть всего серебром обсыпьте, не повезу. И толковать не о чем. Сами своего ведьмака хороните.

– Так ведь наказ батькин.

– А мне что за нужда, бесовского служки наказы исполнять? Иди прочь.

К утру стихло всё, будто и не было ночного урагана. Кабы не раскиданные вороха соломы да сломанные ветки, Прошка решил бы, что всё приснилось.

Пока во дворе порядок наводил, кум Захар в калитку стучит.

– Слыхал, прибрался ведьмак-то. Всю ночь скотина бесновалась.

– Как не слыхать, меня сынки его оповестили. Хоронить наказал не в нашей деревне, а в Хмаре. Меня подряжают везти. И после смерти не даёт мне покоя старый чёрт.

– Я за тем и пришёл, батька послал. Иди, говорит, к Голыбу, чую, беду ему Игнат готовит.

– Так я и не поеду.

– Зря, не поедешь - не упокоишь, будет в деревню возвращаться. Надо ехать, а спастись тебе поможем.

К обеду опять гости в дом, оба брата на пороге.

– Езжай, Проша, триста рубликов положим, только езжай, - Наум мялся у порога.

– Езжай, Проша, пожалей нас, страшно нам батькину волю не исполнить, - вторил Касьян.

– Ну что ж, я готовый, только у меня свои условия есть. Перво-наперво, повезу на ваших лошадях, завтра запряжете пару.

– Согласны, о чём речь.

– Гроб с покойником обвяжите покрепче, верёвок не жалейте, иначе не поеду.

Сынки ведьмака лишь головами кивают.

Выпроводил Голыб соседей, сам сел лапотки переплетать, как наказали, чтобы пятку с носком спутать. Глашка по избе мечется, уговаривает отказаться. Молчит мужик, знай, руками проворит.

На следующий день долго молился Прошка, а потом, будто решился, обул переплетённые лапти, заткнул за пояс топор и вон из избы.

У соседнего двора вся деревня в сборе, судачат, обсуждают, как сыновья гроб отца веревками обматывают. Заметили Голыба, закрестились, запричитали. А Прошка не оглядывается, подхватил лошадок под уздцы да повёл прочь из деревни. Помнит наказ батьки Захара: на телегу не садиться да всю дорогу молитву творить.