Когда риск - это жизнь!
Шрифт:
Я не верю больше в этот прогресс, так как мне не удается постичь его цели и смысла. Все больше требуется денег для удовлетворения желаний, рождаемых во мне этим самым прогрессом; все больше требуется культуры, чтобы рассеять сомнения, возникающие благодаря тому же прогрессу, чтобы понять самого себя, своего ближнего, наконец — всевышнего. Когда же я возвращаюсь в «примитивное» состояние, то и все вокруг становится простым и естественным, даже смерть,
И бога ощущаешь без малейшего намерения открыть его для себя, поскольку он присутствует в великих циклах природы
Моя жена говорит, что я экстремист и что в нашем обществе тоже есть много хорошего. Это верно. Но мне хорошо с индейцами, и я отправлюсь на их поиски.
Отыскать их будет нелегко, По мере того как Трансамазонская дорога уходит вперед, индейцы после нескольких попыток сопротивления покидают свои хижины, «малоче», и скрываются в глубине лесов. Они бегут (пока еще можно) от нашей цивилизации.
НФПИ (Национальный фонд в поддержку индейцев; отстаивает необходимость срочно интегрировать, то есть охватить цивилизацией, туземное население и предпринимает соответствующие действия. Однако с этим согласны далеко не все. За несколько дней до моего отъезда из Бразилиа я услышав мнение одного священника, падре Винсента Сезара, председателя «Миссионерского совета по местному населению». Он сказал: «Мы изменили религию индейцев, их образ мыслей, заставили их по-другому ловить рыбу, охотиться, жить, тем самым уничтожив их исконную культуру. И это большая ошибка. Индеец — такой же человек, как и мы. Нельзя насильно изменять его обычаи. Нельзя отказывать ему в праве располагать землей, где он живет».
А индеец нуждается в большом пространстве земли. Белый человек вполне может прожить на четырех квадратных метрах. Индейцу же для охоты и рыбной ловли требуется по меньшей мере квадратный километр. И вот по мере продвижения вперед автострады индеец бежит.
Здесь, близ Альтамиры, на берегах Рио-Ксингу, двое братьев рассказали мне о кранхакакоре, гигантских индейцах. У этих индейцев была состоявшая из малоче деревня в сельве, километрах в двадцати пяти от участка дороги Куйяба — Сантарен, и активисты из НФПИ надеялись установить с ними контакт, чтобы уговорить их «принять цивилизацию». Уже не раз самолет НФПИ пролетал над индейской деревней, разбрасывая подарки (кастрюли, ножи, топоры, продукты питания), и летчик заметил, что там, на земле, все очень радовались падавшим с неба подаркам. Когда же было решено выйти на прямой контакт с ними, их деревня оказалась совершенно пустой: испуганные грохотом строительства, гигантские индейцы бежали. Сейчас двое других активистов НФПИ, братья Клаудио и Орландо Виллас Боас, живут в лесу в ожидании, что гигантские индейцы сами выйдут на контакт. В своем лагере оба брата проводят дни напролет, распевая песни и отплясывая. Сторонний наблюдатель, чего доброго, подумает, что у них помутился рассудок. На самом деле они занимаются своей работой, то есть показывают туземцам, что ничего не боятся и явились сюда с миром. Поскольку строительство дороги продолжается и гигантским индейцам практически некуда деться (со всех сторон они окружены водой и не имеют каноэ), то очень возможно, что они сдадутся.
Те, с которыми я собираюсь встретиться (если сумею), называются синта ларга. Живут они по другую сторону Амазонии, на реке Мадейра, ближе к Порту-Велью. Поговаривают, что и они скоро сдадутся цивилизации.
Прежде всего я должен попасть в Порту-Велью на реке Мадейра, одном из тысячи притоков Амазонки. Наш реактивный самолет летит над лесным океаном (после проведенных в Амазонии двух месяцев мне хочется сказать — «над привычным лесным океаном») и приземляется, когда на часах уже почти полдень. Еще сводит спину от кондиционированного воздуха в салоне самолета, а я уже окунулся в густую липкую жару: 35 градусов и чудовищная влажность. Сегодня воскресенье, и на площади перед аэропортом лениво передвигаются редкие человеческие фигуры. Из громкоговорителя доносится хор: «Аве, аве, аве, Мария…» — гимн, который поют и в церкви моего родного Лекко. Тем не менее я никого здесь не знаю. Спрашиваю у водителя такси, не знает ли он какого-нибудь итальянского священника-миссионера, и он везет меня в собор — самую высокую постройку города. Навстречу мне действительно выходит итальянский священник. Однако, едва услышав, что я журналист, он, так и не назвав своего имени и даже не поинтересовавшись, из каких краев Италии я приехал, набрасывается на меня фурией. «Я уже двадцать лет живу здесь, среди индейцев! — кричит он. — А вы, журналисты, являетесь сюда на пару деньков за легкими деньгами, а потом пишете одну только ложь. Вам, журналистам, следует вообще запретить встречи с индейцами!» Он сухо и торопливо прощается со мной, как прощается ревнивый влюбленный со своим соперником (не знаю уж, о какой лжи и о каких журналистах твердил этот падре. Во время своих путешествий по самым отдаленным районам мира я встречался со многими миссионерами, и наши отношения всегда были самыми братскими. Устал, наверное, падре или понервничал. Впрочем, я попросил бы его только о содействии в поисках аэротакси, чтобы добраться до синта ларга).
Как нетрудно догадаться, Порту-Велью (столица Рондонии, одного из наименее заселенных районов Амазонии, где всего лишь 0,3 жителя на квадратный километр) не имеет особых туристских достопримечательностей. Изнывая от жары, пытаюсь найти гостиницу. Наконец в каком-то заведении, где нет даже электричества, нахожу небольшую комнату, которую приходится делить еще с одним постояльцем. Тот, раскинувшись полуголым на своей постели, уже храпит. Единственное украшение на прислоненном к стене хромом столике — ваза с тремя пыльными пластмассовыми розочками (а не более чем в километре отсюда начинаются леса, полные сказочных орхидей). Мне сообщают, что вечером можно послушать радио. Сейчас май — месяц, посвященный Мадонне, и по местной программе передают одни молитвы.
Понедельник. Наконец-то удалось познакомиться с Франсиско Мейрелесом, знаменитым 64-летним сертанистом (от «сертао» — непереводимого слова, которое в Амазонии служит для обозначения непролазных мест без дорог и привычного жилья, в глуши сельвы, где могут обитать лишь индейцы). Этим словом называют специалиста, в обязанности которого входит контакт с индейцами с целью «умиротворить» их, «привлечь» и в конце концов «интегрировать». За плечами Мейрелеса 36 лет такой работы, 36 лет постоянной опасности.
С самых первых минут общения я ощущаю его человечность и огромную доброту. Заметно, что этот человек привык демонстрировать свою любовь и добрые намерения не словами, а жестами, выражением лица. Я с трудом изъясняюсь на его языке, однако он подбадривает меня своей улыбкой и глазами точно так же, как делает это, общаясь с индейцами, которые судят о человеке и его намерениях не по одежде и украшениям, а «заглядывая внутрь». Интуиция их не подводит.
После краткой беседы все устраивается: я арендую самолет «Чессна-180» с опытным пилотом, закупаю сахар, прочее продовольствие, медикаменты, и мы отправляемся в путь. Вместе с Мейрелесом летит его помощник Озни Феррейра.
Самолет жужжит между небом и сельвой. И то и другое поистине огромных размеров (такие пространства мне доводилось видеть только летая над льдами Антарктиды). Нас ожидает встреча с синта ларга.
Синта ларга получили свое название за то, что носят широкий пояс из тщательно выделанной и украшенной коры. Это крупное племя. Сколько их всего, узнать невозможно. Кто говорит — две тысячи, кто — четыре. Они весьма опасны, ибо в недалеком прошлом вплотную познакомились с нашей цивилизацией, а именно с бомбами и гранатами, которые «серингейрос» и «гаримпейрос» метали в них, отгоняя подальше.
«Понятно, что они не могут доверять нам: они считают всех белых людей разбойниками, — объясняет Мейрелес. — Однако дорога строится, и необходимо как-то убедить их, что мы отнюдь не разбойники и что с нами следует не воевать, а жить в добрососедстве».
«А как произошла ваша первая встреча с ними?» — спрашиваю я, вспоминая виденные мною на какой-то поляне совершенно заброшенные индейские хижины, сплошь заросшие высокими лесными травами.
«Дороги строятся, и индейцы бегут. Отыскать их трудно. После долгих поисков я обнаружил синта ларга с помощью разведки с самолета, после чего мы уже по земле приблизились к их деревне, но не вплотную. Разбили небольшой лагерь и соорудили подобие взлетно-посадочной полосы, чтобы самолет мог садиться. Кстати, именно там мы вскоре и приземлимся. Работая, мы чувствовали, как индейцы наблюдают за нами, сами при этом не показываясь. Спустя несколько дней стали носить в одно и то же место неподалеку от нашего лагеря кое-какие подарки, обычные вещи: топоры, ножи, кастрюли, ножницы. Оставленные в лесу, они к следующему утру исчезали. При этом мы по-прежнему никого не видели. Иногда сами индейцы „заказывали“ нам тот или иной подарок, выкладывая на обычное место его деревянный образец. Однажды я таким образом подарил им, привязав к дереву, щенка (у индейцев нет собак), а на следующий день обнаружил привязанным к тому же дереву хамелеона, что означало желание индейцев заполучить еще одного щенка. Некоторые сертанисты оставляют среди подарков свою фотографию, чтобы установить подобие физического контакта, как это иногда случается в женитьбах по объявлению…»
«Но ведь для этого требуется много времени». — «Безусловно. Начальный процесс привлечения может длиться месяцы и даже годы, а потом вдруг сорвется по загадочным, непредсказуемым причинам. Именно так и случилось с синта ларга. После четырех месяцев ожидания вблизи нашего лагеря наконец появилась группа индейцев. Мой сын Апоэна (названный так в честь знаменитого вождя племени ксавантес) направился им навстречу. От группы индейцев отделился юноша. Было трогательно видеть, как они приближались друг к другу. За юным индейцем стояли по меньшей мере полсотни воинов, направив заряженные стрелами луки на моего сына, который ужасно боялся и не мог скрыть дрожи в коленях. Впрочем, и юный индеец выглядел не менее испуганным. Когда они подошли друг к другу, индеец протянул Апоэне в подарок свой головной убор из пальмовых листьев. Апоэна принял дар и в ответ преподнес тому мачете. В тот же самый миг воины убрали стрелы с луков. Произошло, то, что на нашем рабочем жаргоне называется „добрым контактом“. И вместе с тем через некоторое время синта ларга натворили бед, прикончив нескольких белых. Вы, Маури, знаете, что вам не хотели давать разрешение на поездку со мной именно потому, что в минувшем декабре эти синта ларга убили такого же, как вы, журналиста, и такого же сертаниста, как я. Что поделаешь… Всякое бывает. Нередко достаточно одного неправильно истолкованного движения или какой-нибудь неверной интонации голоса…»
«А что было потом?»
«Потом… Кто-то рвался к винтовкам, возлагая надежды на сильные средства. Мы же продолжали сидеть у себя в лагере и ждали возобновления контакта. По-прежнему относили в лес подарки, а индейцы, словно невидимые призраки, забирали их. Наконец пару месяцев назад они показались вновь. На опушке леса появилась группа воинов, говоривших на совершенно незнакомом нам языке. Мы дали им кое-что; они взяли подарки и исчезли в чаще. Немного погодя появилась группа молодых индейцев. Один из них вошел в нашу лагерную кухню и, перевернув там все кастрюли, убежал. Мы никак не реагировали. На следующий день пришла еще одна группа молодежи и перевернула вверх ногами весь лагерь. На этот раз воины показались из леса. Их стрелы лежали на луках, готовые к бою. Было ясно: синта ларга желали узнать, как мы поведем себя в ответ на их провокации, испробовать наше терпение. И поскольку я неизменно демонстрировал им только дружбу, они возобновили контакт. Однако провокации продолжаются до сих пор, хотя и не в столь нервной форме. Индейцы и вас наверняка подвергнут чему-нибудь такому. Только большая к вам просьба: воспринимайте все спокойно и терпеливо».