Чтение онлайн

Он сжимает в кулаке орешек и разламывает его, отделяя скорлупу от бледных внутренностей, которые затем крошит поверх обеих порций.

Я качаю головой.

В кухонном шкафу полно всего, чем можно разнообразить наш пост, а мужчина точно знает, что мне приготовить. Не то чтобы я просила о еде или родниковой воде в моей любимой кружке. Или о том, чтобы мою душу убаюкали, пока он будет так глубоко во мне, что негде будет спрятаться.

И все же мы здесь.

Он, полуголый, двигающийся с радостью воина, только что покинувшего поля боя и едва смывшего кровь со своей кожи. После чего перебросивший через плечо полотенце и приготовивший еду, которую сам добыл. И я, гноящаяся после нашего эмоционально насыщенного соития, с растрепанными волосами и затуманенным сознанием. Пытающаяся понять, как я прошла путь от победы в самой важной в моей жизни игре в Скрипи, до сидения за этим столом, лишенной каких-либо желаний, ошеломленной и раздражающе возбужденной.

Склонив голову набок, я наблюдаю за идеальной мускулистой задницей Каана, когда он перемещается по кухне, отщипывает веточку мятной зелени, которую использует для украшения наших мисок. Несомненно, коричневые кожаные штаны, которые на нем надеты, перекрывают доступ крови к тем местам, которые, насколько я понимаю, должны быть всегда снабжены кровью.

Я вздыхаю.

Целью последнего сна была ролевая игра, которую я не в состоянии поддерживать долгое время. Я не смотрю с тоской на мужчин и не вспоминаю все те приятные вещи, которые они делали с моим телом, а потом сразу же хочу повторить это снова. Я не умею строить отношения. И уж точно не занимаюсь любовью.

У этого слова есть только одно определение - опасное, потенциально разрушительное неудобство.

Каан смотрит на меня через плечо, нахмурив брови, пряди черных волос, выбившиеся из пучка, падают ему на глаза.

– Ты готова к нашему разговору?

Я вздрагиваю, как будто он только что взмахнул рукой и ударил меня.

– Спасибо, но я бы предпочла содрать с себя кожу тупым лезвием.

Он бросает на меня взгляд, который говорит о том, что, по его мнению, я немного драматизирую, но это близко описывает мои ожидания от разговора, в ходе которого мне будут ломать ребра одно за другим.

– Ладно, ты, очевидно, чувствуешь себя…

– Сожалеющей.

– Это вызывает у тебя желание подраться или потрахаться?
– спрашивает он, его грубый голос звучит так чувственно, что по мне прокатывается волна тепла.

Сжав ноги вместе, я отпиваю из кружки, чтобы подавить импульсивное желание умолять о последнем, и напоминаю себе, что его член развязал войну, которую мы сейчас ведем.

Я опускаю кружку обратно на стол.

– Еще не решила.

Он ворчит, поворачиваясь, его глаза приобрели насыщенный карий оттенок в слабом свете, с трудом пробивающемся сквозь отверстие в потолке. С двумя мисками в руках он приближается ко мне, словно какой-то огромный зверь, пойманный в клетку этого мускулистого тела.

– Что ж, пока ты определяешься, - говорит он, опуская обе миски на стол, - давай вместе насладимся прекрасной трапезой?

Я смотрю на свою прекрасную, разноцветную миску…

Выглядит очень аппетитно. Жаль, что к ней прилагается горькое послевкусие предстоящего разговора, которого я совершенно, на тысячу процентов, не хочу.

Должен же быть какой-то выход. Я не могу просто жить здесь до конца своих дней, наслаждаясь хорошим сексом, свежеприготовленной едой и хитроумными загадками. Что-то зудит в глубине моего сознания, подсказывая, что этот идеальный рай в конце концов сгорит - как и все остальное. Смерть проскользнет по этой лестнице, как змея, и вонзит свои зубы в кого-то другого, кто поселился в расщелинах моего сердца.

Я натянуто улыбаюсь.

– Звучит восхитительно.

Хмыкнув, он отщипывает ягоду и бросает ее в рот, затем проходит через комнату и берет с полки один из заранее подготовленных пергаментных квадратиков. Он использует мое перо и чернила, чтобы что-то нацарапать на нем, а затем складывает квадрат в жаворонка, которого держит в руках, прежде чем выпустить в окно.

– Кому он адресован?

– Пироку.
– Он устраивается в кресле напротив меня, берет ломтик медно-розовой дыни и вгрызается в хрустящую мякоть.
– В Домме есть только один чтец разума - полагаю, ты с ним уже знакома? Я отсылаю его в безопасное место.

Мое сердце замирает.

– Ты шутишь.

– Шучу?
– Его глаза убийственно вспыхивают.
– Прости меня, Лунный свет, но в этом нет ничего смешного. У тебя есть привычка выскакивать через боковую дверь в тот момент, когда я поворачиваюсь к тебе спиной, а затем оказываться мертвой в небе.
– Он вымученно улыбается, и эта мука на его лице ранит меня не меньше, чем моя натянутая улыбка уколола его раньше.
– Я просто принимаю меры предосторожности.

Я раздраженно фыркаю и откидываюсь на спинку кресла, качая головой.

– Ты мне нравился больше, когда шел на уступки.

Он пожимает плечами.

– А мне ты нравилась больше, когда была пьяна и улыбалась, пела мне, говорила, что бежишь только потому, что не можешь смириться с мыслью, что я умру.

Я вздрагиваю.

На тех напитках должны были быть большие, крупные предупреждающие надписи.

– Хорошая новость в том, что ты вольна вечно умасливать меня своими улыбками с ямочками на щеках, потому что в твои обязанности не входит обеспечение моей безопасности, - говорит он, забрасывая в рот очередную ягоду.
– А теперь ешь свои фрукты.

Он встает и несет свою кружку к раковине, чтобы наполнить ее, пока я медленно закипаю на своем месте.

– Я не хочу фрукты, - огрызаюсь я, когда он осушает половину кружки тремя большими глотками. Он опускает кружку, поднимает бровь, его взгляд прочерчивает расплавленную дорожку к моим губам.

И снова находит мои глаза.

– Тогда что?

– Месть.

– За что?

Обходит мою защиту, как чертов взломщик.

Я снимаю железное кольцо с пальца, приветствуя озорное хихиканье Клод, пока обхожу стол, отодвигаю его миску и размещаю на ее месте свою задницу. Я поднимаю обе ноги, ставя одну ступню на его стул, а правую вытягиваю к подоконнику.

Кадык Каана дергается.

Я приподнимаю подол сорочки в ложбинке между моими широко раздвинутыми бедрами, и его пылающий взгляд опускается к моей обнаженной киске - набухшей, горячей и нуждающейся.

Мокрой.

Я облизываю два пальца и раздвигаю себя, открываясь перед ним, шепчу строптивое слово под нос, и диалект Клод срывается с моих губ, как порыв ветра.

Каан со стуком ставит свою кружку на стол и делает два шага вперед, прежде чем натыкается на прочную стену воздуха. Издав негромкий смешок, он скрещивает руки и качает головой, в его глазах вспыхивает пламя.

– Это война, заключенная семьдесят три.

– О, я очень на это надеюсь.

Я улыбаюсь, погружая пальцы в свою горячую, сжимающуюся киску, и смотрю на него из-под полуопущенных век. Я стону, мягко и чувственно, представляя, что это его пальцы, скользкие от остатков нашего похотливого соития, проникают в меня ловкими, уверенными толчками.

В его груди зарождается рык.

– Тебе приятно?

– Угу.
– Я прикусываю нижнюю губу, проникая глубже… Глубже…