Чтение онлайн

«Можете выпить пива и в другом месте!»- Полицейский весь подобрался и, как мне показалось, крепче сжал свою дубинку. С одной стороны, мне было немного не по себе, но с другой – не хотелось и спускать ему так просто. «Ну, уж это вы должны предоставить решать самому человеку, где ему пить пиво». И добавил подчеркнуто бодрым тоном: «Могу я поговорить с вашим начальником, возможно, он в курсе?» «Его здесь нет, он там, сзади. А ну, давайте проезжайте!» Он чуть-чуть приоткрыл заграждение и с угрожающим видом шагнул ко мне. Теперь не оставалось ничего другого, как идти напролом: «Тогда позовите его, пожалуйста, я хотел бы поговорить с кем-нибудь более компетентным».

«Не могу его позвать!» – Полицейский даже побагровел от злости. Дело принимало плохой оборот, поэтому я заговорил с ним почти официальным тоном: «Пожалуйста, пойдите к вашему начальнику, передайте ему привет и спросите, на каком основании я лишен свободы передвижения? – Я выпалил это строго-поучительным тоном законника. – Демонстрантов, которые могли бы угрожать спокойствию и порядку, уже нет, Закон об облавах на Ганновер не распространяется. А если да, то прошу сообщить, каким судьей, когда и где был объявлен вступившим в силу параграф 131 Уголовно-процессуального кодекса». Вначале я решил, что полицейский набросится на меня, но он взял себя в руки и поковылял назад. Видимо, мой авторитетный тон сработал. К тому же, возможно, он узнал меня: мое имя и название театра были крупными буквами написаны на машине. А он наверняка слышал, что защищаться я умею (пусть даже потом, публицистическими или в случае необходимости юридическими средствами). Когда тебя немного знают, это хоть и небольшая, но все-таки защита. Кроме того, у парня хватило выдержки. Так или иначе, но по возвращении моего посланца случилось маленькое чудо. Я еще издалека услышал, как главный, ответственный за ворота, рычал на своих подчиненных: «Открыть! Открыть!» Пока те, скрепя сердце, возились с замками (им все еще не верилось, что дано такое указание), он добавил: «Я говорю это совершенно серьезно!» На нас, стоящих перед заграждением, он даже не смотрел, когда громко, почти истерически заорал на всю площадь: «Пусть проходят! Пусть все проходят! Все!! По мне, так вообще с этого момента пусть каждый проходит, где хочет!» Потом он повернулся к нам своей кожаной официальной спиной и отошел в сторону. Все существо его излучало отчаяние и безнадежность. Люди сначала робко, а потом все веселее стали проходить через заграждение. Я поехал прямой дорогой домой, разумеется, и не думая задерживаться в ресторане клуба. И по сей день я не знаю, какой урок на будущее извлекла полиция из этих событий.

КОРИЧНЕВЫЕ СКАНДАЛЫ

Казалось бы, государственные учреждения Федеративной Республики Германии должны по всей строгости закона преследовать малейшие проявления в стране неофашистской деятельности: ведь неслыханные преступления гитлеровского фашизма еще так свежи в памяти. Тем более, что такая деятельность запрещена конституцией и законодательством страны. Но сколько препятствий приходится преодолевать государству, да еще капиталистическому (правда, провозглашающему себя демократическим и правовым), чтобы проводить в жизнь положения своего Основного закона, может порой подумать какой-нибудь наивный человек.

В действительности все выглядит иначе. В духе нерушимых традиций образца 1933 года нацистские сборища в ФРГ проходят под охраной полиции. Пожертвования организациям – хранителям нацистских традиций относятся к разряду «общественно полезных» и не облагаются налогом. Коричневые партии получают прямые субсидии из Бонна, то есть из средств налогоплательщиков. И не реже, чем раз в квартал в газетах появляются сообщения о том, как в очередной раз тому или иному нацистскому преступнику вынесен оправдательный приговор.

Например, в газетах писали, что судьи в Гамбурге отказались от преследования одного эсэсовского главаря, который, по его собственному признанию, собственноручно топил еврейских детей. По мнению судей, его действия нельзя было рассматривать как убийство, ибо отсутствовали, дескать, характерные признаки такового. Во-первых, о коварстве не было и речи, так как матерям, у которых он отнимал детей, было совершенно ясно, что он их тут же убьет. О жестокости, якобы, тоже не может быть и речи, так как он «только» топил свои жертвы. Беспримерный цинизм!

Юристы из Гамбурга упустили из виду еще один признак, по которому действия, совершенные обвиняемым, можно было квалифицировать, как убийство: «произвольное присвоение себе права распоряжаться человеческой жизнью», «низменные побудительные мотивы», а если еще конкретнее: «расовая ненависть». Эти азы правоведения, известные любому студенту юридического факультета, очевидно, не пришли в голову высококвалифицированным судьям из Гамбурга. К таким приговорам у нас уже привыкли, и никакого общественного резонанса гамбургский процесс не вызвал.

Столь вопиющие факты, свидетельствующие о терпимости (да какой там терпимости – поддержке) коричневой нечисти со стороны официальных лиц, нельзя объяснить только атмосферой круговой поруки, которую старые нацисты именуют чувством «товарищества». Федеративная республика охотно предоставляет высшие государственные посты лицам, которые в свое время были никак не наивными юнцами, а активно проводили в жизнь гитлеровскую преступную политику. Причем делали это порой более рьяно, чем того требовала сама нацистская партия.

Основная причина такого положения в том, что фашизм представляет собой всего лишь одну из ступеней империализма в ее самой жестокой, экстремальной форме, традиционный тормозной кран, за который капитал хватается всякий раз, когда ситуация уходит из- под контроля. С этой точки зрения можно спокойно говорить о единстве действий всех правых. Ультра своими террористическими акциями дают благословенную возможность другим «более умеренным» правым («Посмотрите, ведь мы же являемся центром!») заниматься наведением «правопорядка», как они это именуют, то есть ликвидировать основные демократические свободы.

Итак, если разного рода черные, серые и коричневые вороны друг другу глаз не выклюют, то гражданам не остается ничего другого, как, опираясь на конституцию, прибегнуть к самозащите.

Во время избирательной кампании 1969 года в Ганновере повсюду можно было видеть предвыборные стенды неонацистской НДП. В плакатах проглядывало что-то удивительно знакомое: белый круг на красном фоне, и только свастика была заменена тремя буквами НДП. Ничего не поделаешь, им тоже приходится делать поправку на время.

Мы решили подчеркнуть провокационный характер нацистской рекламы: один из наших друзей, работавший в типографии, изготовил наклейки, на которых была изображена запятнанная кровью нацистская свастика, а под ней четкая надпись: «Это не должно повториться!»

Ночью мы вшестером отправились в город и хорошенько поработали клеем и кистью над плакатами НДП. Мы действовали в полном соответствии с духом конституции. Примерно в течение часа все шло как по маслу. А затем на Штайнторплатц нас взяли в клещи коричневые. Слева из резко притормозивших машин выскочили вооруженные дубинками молодчики в количестве, явно превосходящем нас, справа угрожающе и целеустремленно надвигался примерно такой же по численности отряд – крепкие приземистые фигуры. Оказавшись в такой ситуации, мы избрали единственный путь к спасению – обратились в бегство. Мы помчались, что было духу через площадь к воротам типографии, чтобы укрыться под защитой авангарда рабочего класса, а точнее – печатников, которые еще не закончили работу. Фаланга преследователей, сомкнувшая тем временем свои ряды, следовала за нами по пятам.

Когда мы, сильно запыхавшись, очутились во дворе, как раз закончилась смена.

– Эй, что случилось? – преградил нам дорогу один из рабочих. – Что это значит?

Мы показали наклейки:

– За нами гонятся нацисты.

Ответ для нас был, как бальзам на душу.

– Пусть только сунутся.

Рабочие остались во дворе, ребята они были крепкие, как на подбор.

И тут в воротах показались преследователи.

– Ни с места, полиция! – закричал первый. – Никому не уходить со двора. Мы должны проверить ваши документы.