Чтение онлайн

Санька втиснул фолиант на место, вымыл посуду и сложил на полки, ломившиеся от невероятного обилия сервизов.

Озорной чеховский опус нечаянно запомнился. Чего только не болтается в памяти, хочешь забыть и не можешь, и наоборот – надо запомнить, а не получается. Создатель сконструировал человеческий мозг нерационально. Научиться бы с дзэн-буддистской невозмутимостью стирать ненужные файлы. Особенно мечты.

На березах в аллее покачивались редкие стойкие листья. Их легкие тени лежали на искристых сугробах, как отпечатки детских следов. А в просвете тропы, в середине не по-ноябрьски сияющего солнца, шла Шелковникова. Шла и не знала, что она «фруктовая». Скрип-скрип сапожками по утоптанному насту. Обменялись приветствиями. Санька собрался было о чем-нибудь заговорить, но Шелковникова плеснула в лицо холодком, посторонилась, и пришлось Саньке бежать с деловым видом, вроде спешит. В голове жалобно пискнул и пропал звук неначатого разговора.

Вот так же пищал, опадая, надувной Мишкин заяц, когда Леха сковырнул затычку гвоздем – хотел посмотреть, что будет. А что могло быть? Носы опахнуло горькой пудрой, игрушка превратилась в резиновую тряпочку. Заяц стал первым воспоминанием мальчишек о трехлетнем детстве и невольно зафиксировал черты наметившихся характеров. Жалея ушастика, Мишка так сильно плакал, что свалился на бордюр песочницы. Леха предложил продолжить исследование: внутри только воздух? Где же моторчик? А Санька догадался: «Заяц ненастоящий. Все игрушки такие!» Эта теория Леху страшно огорчила. Целый год еще упрямо верил, что заводные машинки, в которых тикают и жужжат живые моторчики, вырастут вместе с ним. На рев Мишки запоздало примчалась его мама. Он уже успокоился: «Санька сказал – зайчик ненастоящий. Ему не больно, да?» Мишкина мама потрепала Саньку по голове: «Умница!»

…Он бежал, не оглядываясь на Шелковникову. Гипнотически напрягал затылок и телепортировал ей: «Кругом мир прекрасный, хрустит под ногами, как новенький, а ты сердишься. На кого? На меня? За что? Ты хоть раз внимательно на меня смотрела? На мою улыбку? Ну ладно, может, я некрасивый, зато умница!» Остановился, вдохнул-выдохнул пронизанный солнцем морозный воздух. Он был чистый, без примесей, и зубы ломило от него, как от ледяной воды. Сердце тикало быстро-быстро, – в горячей сердечной глубине включился моторчик счастья.

Для полного счастья не хватало трех нематериальных вещей. Во-первых, чтобы мамик увидела в отце самоцвет, а не потемневший камень. Во-вторых, чтобы отец заметил под шопоголическим слоем хорошую простую девчонку, которую он когда-то любил. В-третьих, чтобы Шелковникова, шагающая позади Саньки, шла рядом с ним. Рядом и всегда. Он сказал бы им, всем троим: «От добра добра не ищут».

Перед уроками наглый Дмитриевский развел подозрительную дискуссию о типажах женщин якобы по Чехову. Если это не фейк, то большинство классиков – циники. Женя угодила в группу «ланинская фруктовая». Юля Кислицына шепнула, что Чехов от лица какого-то алкаша охарактеризовал так девчонок, которые пока не… «ну, сама понимаешь». Женя читала у нее в фейсбуке топ с похожим списком определений: «Изменяет – предатель; не изменяет – зануда; вообще ни с кем – задрот…» Девчонки живо обсуждали эту тупость и пошлость.

Легонько дернув за косу, Дмитриевский предположил:

– Шелковникова еще даже ни с кем не целовалась.

В конце фразы слышался вопрос. Женя возмутилась, но ничего не сказала, только косу перекинула на грудь.

– Что ты к ней лезешь? – проворчал Шишкин.

– Не целовалась, – помедлив, нарочно громко удостоверился Дмитриевский. – Да и ты у нас, Мишка, последний российский девственник.

Мальчишки обидно заржали. Шишкин мог бы одной левой раскидать всех по углам, но не успел. Гладков предостерег:

– Класснуха идет!

Ирина Захаровна зашла на фоне трещащего звонка, и по возбужденному Чеховым классу пронеслось: «Коньяк с лимоном…»

Знала бы Ирэн! А она и узнала. Подняв руку, Надя Сорокина спросила, правда ли, что Антон Павлович… и т. д.

– Подобными «классификациями» забавлялись и продолжают баловаться многие поэты-писатели, – усмехнулась Ирина Захаровна. – В институте и мы развлекались, сочиняя наш «ответ» Чехову.

Розовая от восторга Сорокина вылупила голубые глазищи в пол-лица:

– Ой, Ирина Захаровна, прочтите, пожалуйста!

– Почему бы вам самим не пофантазировать на досуге? А мы сегодня освежим наши воспоминания о «Войне и мире».

Женя услышала, как позади беспокойно завздыхал и завозился Шишкин. Кислицына хихикнула:

– Мишка в прошлом году содрал сочинение с инета и плохо проверил, а там девчонка написала: «Если бы я была Наташей Ростовой…»

За урок Шишкин, очевидно, сильно освежил и прочувствовал вину своего плагиата. На перемене он внезапно вышел к доске и, до ушей налившись румянцем, замахал большими руками:

– Народ! Ахтунг сюда!

Одноклассники переглянулись: не в привычке Шишкина было привлекать к себе внимание. А он напрягся, будто набрал полный рот гальки, как ученик древней ораторской школы, и выпалил:

– У Ирэн в Новый год день рождения! (Подумаешь, открытие. Всем известно.) Давайте сделаем ей сюрприз – подготовим спектакль!

Класс отреагировал адекватно бредовому предложению.

– Сам пьесу напишешь, филолух?

– Граф Толстый!

– О! Я уже придумал название: «Если бы Шишкин стал Наташей Ростовой»!

Короче, Остапов понесло.

– Я-то думал, что вы – люди… а вы… эх! – Мишка сокрушенно махнул рукой.

Волну новых реплик на тему «эх» пресекла Ирэн, вернувшаяся вместо ожидаемой математички:

– Больше сегодня уроков не будет. На нижнем этаже прорвало трубу.

11-й «б» радостно загудел, захлопал, как в ладоши, учебниками:

– А завтра, Ирина Захаровна? Завтра тоже не приходить?

– Надеюсь, аварию скоро ликвидируют. Читайте сообщения на школьном сайте.

Внизу в коридоре и гардеробе парило, как в бане. Физрук с мальчишками расстилали доски мостками поверх успевшей натечь воды, и уже носились с какими-то шлангами ремонтники. На улице Женино лицо окатило жгучим морозцем. Пристывая к ступеням, мелко морщилась зеленая ковровая дорожка. Дворник обсыпал песком ледяной наст уводящей в аллею тропы. Крупный коричнево-серый песок взвизгивал под ногами, будто подошвы ступали по забросанному бисером стеклу.

Некоторые звуки болезненно остры и током отдаются в локтях и чашечках коленей. Это особенно неприятно в стужу, когда хочется впасть в анабиоз и не слышать, не видеть ничего, даже сказочной красоты спящих деревьев. Холод с полным правом наказывал Женю за лень: зимнее пальто-пуховик лежало в нераспакованном с переезда чемодане. Говорила же мама: «Сегодня же достань, приведи в порядок», а дочь-бездельница опять не послушалась.

Женя шла в куртке с тонким синтепоновым подбоем и пыталась отвлечься от холода с помощью размышлений. Думала о добром Шишкине, разочаровавшемся в людях класса, и приставучем Дмитриевском. Думала, что в выходные начнется декабрь, а через месяц наступит неведомый год. В этом году из нее, Жени, попрут кошачьи флюиды, и она перейдет в фазу шабли и шато дикем. Должно быть, эти вина (а они точно вина? не лимонады?) чудно пахнут.

Дойдя до супермаркета, Женя окинула оценивающим взглядом Родриго-Игоря. Он был одет в элегантное черное пальто. Темно-синий кашемировый шарф с изящной небрежностью лежал на плечах и спускался за спину. Рука в лайковой перчатке приглашала к двери – welcome… Глаза асфальтового цвета с томным безразличием смотрели в никуда сквозь мягко озаренное стекло витрины. Женя ответила на приглашение – зашла погреться.

Со спины ненастоящий мужчина выглядел не так роскошно. На кукольных волосах блестками отсвечивал иней. В магазине уже продавались елки и сосны, по неколючим веткам из полимера бегали бенгальские искры. Не хватало запаха хвои.