Кольца Джудекки
Шрифт:
– Веру свою несли, желая обратить в нее все окрест.
Отбив последнее нападение, городской совет Алмазовки, - состоявший все и из того же трибунала, - постановил: все разговоры на религиозные темы запретить. Каждый теперь имел право на собственные убеждения, но молчком. Упоминание имя Божия, как то: Христос, Будда, Аллах, идол ли, и даже их атрибутов карались от замечания на первый раз, до штрафа.
Давно Илья так много и связно не думал. В последнее время мысли подернулись туманом. Будто, он лежал на дне медленной ленивой реки, и безразлично глядел в надводный мир. Жизнь уподобилась вялой гусенице, которая пробирается вверх по листу, чтобы погрызть его край, поддержать в себе иллюзию жизни /если оно жизнь/…
Даже гигантская стена в последнее время перестала занимать. В первые дни он пытался влезть на крышу, вдруг оттуда разглядит море. Увидеть бы хоть краешек, хоть дымку над водой…
Кто б ему дал! Ивашка, размахивая незаряженным пистолетом, так орал, что выполз из дому даже, не склонный к суете, Горимысл; постоял, покрутил головой и непререкаемо велел вертаться. После, нехотя, пояснив:
– Не велено. Сиди тут.
Вечером ходить не велено, с людьми говорить не велено, на крышу и то нельзя!
Изоляция! Илья возмутился. На что Иосафат завел пространную бодягу насчет преступления и наказания - от штрафа до вечного забвения. Горимысл отмолчался, да отвел глаза, так что стало понятно - или чтобы стало понятно?
– приказ. И он, то есть, Горимысл, ничего с сим поделать не может.
Зато спалось теперь одинаково крепко и днем и ночью. Илья не мог вспомнить, когда прежде проводил во сне по восемнадцать часов. Иногда и больше выходило.
Просыпался, ел кашу с местным аналогом кальмаровых щупальцев, вяло шел в присутствие, отсиживал там положенное время, опять ел; вечером, да и то не всегда выбирался на задний дворик, чтобы подышать неподвижным душным воздухом.
Вдруг захотелось, как герой истерик в старом фильме, схватиться за кудлатую голову и заорать: "Опоили меня! Опоили!" Да кому оно нужно-то?!
Его властно поклонило в сон. Сейчас он спустится в полуподвальный этаж, найдет свою коморку, накинет крючок, и - набоковую. Пусть та жизнь, которая совсем не жизнь, продолжается сама собой, вне его. Можно и совсем не просыпаться Илья завозился, тяжело поднимаясь с низкой ступеньки, кое-как распрямил трескучие колени, по инерции глянул на стену, даже не глянул - скользнул глазами.
Серое небо, отороченное снизу черной зубчатой каймой…
Он чуть не упал, зацепившись за собственную ногу, да так и замер в неудобной позе. За краем стены сверкнуло. И через длинный-длинный миг - еще. Потом еще.
Илья распрямился, встал, широко расставив ноги, покачиваясь в такт толчкам крови.
В голове вертелась карусель. Желудок скрутило.
За стеной, всего-навсего, пускали ракеты. Обыкновенные! Сигнальные, или какие они бывают. И ведь, наверное, никто больше не видел. Он находился в самой высокой точке города.
Лучше бы шел, куда собирался. Мысль бешено завертелась, сбивая с ног.
Никакого проявления не было! Его похитили. Похитили? Он что политик, финансист, эстрадная дива? Ну, допустим… Но зачем? Эксперимент - в равной степени страшный и странный… Завезли черте куда, посадили за стену, сделали жителем города, которого не бывает. А за стеной вон - люди сигнальные ракеты пускают, электричество, цивилизация! Но и спрутица есть. Если допустить…
На этом короткий паводок мысли иссяк. Вымотанный запредельным усилием, Илья тупо уставился на ступеньки.
Никуда не ходить! Лечь прямо тут и проспать до самой смерти Он так и поступил, свернулся клубком, подтянув колени к подбородку, подышал на, вмиг озябшие руки и тут же стал проваливаться в спасительное забытье. Завтра - если оно наступит - он примет, все происшедшее, за мару.
Его тащили. Вокруг было светло, хоть глаз даже не открывал. До истины не доискаться. Голова как свинцом набита. И вдруг - четко, до самого дальнего уголка мозга, голос:
– Вы, господин Алмазов, не сумлевайтесь, до утра очухается.
– Он мне сейчас нужен.
Пробел, и за ним на пределе восприятия:
– Больше никаких снадобий!
Глава 3
Пробуждение оказалось мучительным. Только-только очнулся и сразу понял, делать этого не хочет. Вспышкой заболела голова. Тело растеклось, ноющей аморфной массой. В животе ухало. Собрав в кучку все проявления собственной жизни, Илья наконец ощутил себя как единое целое. Полежать бы еще, очухаться. Но в сознание буравчиком ввинтился голос Иосафата:
– Придется за Гаврюшкой в лекарню посылать. А и ни к чему бы. Чего ты, дурень, ему вчера намешал?
– Что дали, то и насыпал.
– А скока?
– Скока, скока? Все!
– Очумел, лишенец?!
– Нечаянно.
– Если он помрет, ты на спрос пойдешь.
– Я ж, Иосафат Петрович, как лучше хотел.
– Я гляжу, ты все время как лучше хочешь, а получается как всегда. Ой, плачут по тебе отряды, не к ночи будь помянуты. Ой, плачут!
– Мне в лекарню бежать?
– Погодим пока. Вроде зашевелился.
Илья открыл глаза. Будто смотришь залитый глицерином снимок. Изображение смазывалось по краям и выпячивалось в середине. Белым непропеченным блином вплыло лицо Иосафата, за ним - блинчиком поменьше - Ивашки.
– Очухался, слава…
– Кому?!
– перебил вертухай, но уловить на крамоле хитрого трибунальщика не смог.
– Слава господину Алмазову, говорю. А ты чего подумал?
– Помстилось, - хмыкнул Ивашка.
– А ведь ты точно на спрос пойдешь. Я тебе то твердо обещаю. Думай теперича, че врать будешь.
– Мне врать нечего. Я приказы исполнял. Как велели, так и делал.
– Ага. Побрыкайся, побрыкайся, крюковское отродье!
– Мне Лаврентий Палыч сказал: чем больше порошка насыплю, тем быстрее дело пойдет.
– Вдвоем, значит-ца, ладили дохтура извести? А знаешь ли, что господин Алмазов в нем большой интерес имеет?
– Для чего?
– Поспрашай мне еще, сволочь бандитская!
– А вы не попрекайте!
– Выкатывайся, давай, отседова!
– последовал категоричный приказ. А, поскольку оппонент не проявил должной прыти, голос председателя трибунала наддал: