Чтение онлайн

(Более того, он сам легко уверовал в свои проповеди и остался жить в аббатстве Колдингхэма на утёсе у моря).

"У него был обычай по ночам, когда остальные отдыхали, выходить на улицу и молиться, а после долгих бдений до глубокой ночи он возвращался домой, когда подходило время обычной молитвы. Однажды вечером один из монахов этого же монастыря увидел, как тот молча вышел вон, и украдкой последовал за ним, чтобы посмотреть, куда тот идёт и что будет делать. Итак, он вышел из монастыря с соглядатаем по пятам, спустился к морю, над которым был выстроен монастырь, вошёл в воду по горло и плечи, и там совершал своё бдение в темноте читая молитвы в унисон шуму моря. Когда забрезжил рассвет, он вышел на берег и, став на колени, снова стал молиться. И пока он молился, прямо из глубин морских вышли два четвероногих зверя, которых в простонародье называют выдрами. Они распластались перед ним на песке и стали согревать ему ноги своим дыханьем, пытаясь обтереть его своим мехом. И когда они свершили это доброе дело и получили его благословение, они снова скрылись в своих родных водах. Сам он вернулся домой и пропел положенные гимны вместе со своими братьями в назначенный час. А монаха, который следил за ним со скал, вдруг охватил такой страх, что тот еле-еле, спотыкаясь, добрался домой, рано утром пришёл к нему, упал ему в ноги и со слезами стал просить прощенья за свою глупую выходку, ничуть не сомневаясь в том, что его поведение ночью обнаружено и всем известно.

"Катберт же ему ответил: "Что тебя мучит, брат мой? Что ты такого сделал? Ты выходил затем, чтобы выяснить правду о моих ночных похождениях? Я прощаю тебе с одним условием: обещай никому не говорить о том, что видел, до моей смерти." И получив обещание, он благословил того монаха и отпустил ему как грех за беспокойство, причинённое его неразумным поступком. И монах молчал о том самоотверженном поступке, свидетелем которого стал, до самой смерти Катберта, и только тогда взял на себя труд рассказать обо всём этом."

Теперь мне совершенно ясно, что, какими бы другими достоинствами не обладал св.Катберт, он заслужил канонизации хотя бы только за своё долготерпение. Мне известно всё о том, как выдры обсушивают людей. Меня лично обсушивали столько раз, что даже всех и не упомнить. Как и всё остальное с выдрами, это происходит, так сказать, шиворот-навыворот. Когда играешь в мяч со щенком, то ты бросаешь мяч, а щенок приносит его обратно, и тогда ты снова его кидаешь. Всё это относительно не утомительно и в порядке вещей. Но если играть в мяч с выдрой, то с самого начала всё идёт кувырком: именно выдра бросает мяч, и на довольно значительное расстояние, а человек должен его подносить. С тем человеком, который вначале не подготовлен к такому ходу событий, выдра обходится довольно терпеливо, но постоянный и упрямый отказ вызывает отместку. Точно такое же ненормальное положение складывается, когда выдры вас обсушивают. Выдра ураганом выскакивает из моря, реки или ванны, смотря по обстоятельствам, в её меху при этом находится с полгаллона воды, и с невероятным воодушевлением и усердием она начинает вас обсушивать. Все закоулочки вашего тела, по мнению добросовестной выдры, требуют тщательнейшего внимания. В качестве основного полотенца выдра пользуется спиной, она ложится на неё и начинает энергично, как угорь, корячиться. За удивительно короткое время выдра становится совершенно сухой, за исключением кончика хвоста, а человек при этом промокает насквозь без всяких исключений. И бесполезно ходить переодеваться, через несколько минут выдра снова вылетает из воды, преисполненная желанием обсушивать людей.

Я почти не сомневаюсь в том, что же в действительности видел тот добрый монах из колдингхэмского монастыря. Св.Катберт молился у кромки воды, а не как виделось монаху (следует помнить, что дело было ночью и видно было плохо), по горло в воде. И именно по состоянию одежды святого, после его обсушивания выдрами, этот наблюдатель пришёл к выводу о его приверженности к подводным молениям. И так же очевидно, что именно отпущение грехов, а не простое благословение, дрожащий и измазанный святой совершал со своими мучителями. И в свете моего толкования заклинание св. Катберта об обете молчания очень четко истолковывается, ведь он не мог знать о заблуждении того монаха, и даже святому не очень-то приятно, если над ним будут смеяться в таком бедственном положении.

Хоть у выдр, несомненно, есть особое призвание обсушивать людей, они с удовольствием обсушивают и другие вещи, в частности постели, забираясь между простынями от подушки до самых ног постели. Высушенной таким образом постелью нельзя пользоваться целую неделю, а обсушенный выдрой диван пригоден только в летний зной. Я понимаю, почему св. Катберту приходилось прибегать к помощи гаг и их тёплому пуху: неcчастному постоянно угрожало профессиональное заболевание воспалением лёгких.

Эта особенность житья с выдрой по существу даже не приходила мне в голову до тех пор, пока я не привёз Миджа в Камусфеарну. В Лондоне можно выпустить воду из ванны, и с помощью большого полотенца вполне обезопасить выдру перед тем, как она доберётся до гостиной; а в Монтрейте озеро находилось далеко от дома и, вернувшись от него, он уже был сухой. А в Камусфеарне, где до моря рукой подать с одной стороны, а до ручья - с другой, мне не удалось найти другого удовлетворительного решения, кроме как закрывать дверь в спальню и поворачиваться, так сказать, спиной к мокрым диванам и креслам.

Рукопись, над которой я работал тем летом, была вся смазана и закапана как слезами. Как я уже говорил, я иногда лежал на траве у ручья и загорал, а Мидж, постоянно рыская по ручью от водопада до моря и обратно, то и дело возвращался к тому месту, где я лежал. С восторженным визгом и писком он проносился по отмели и взлетал по крутому склону берега, чтобы тут же обрушить весь свой запас воды без разбору на меня и мою рукопись, иногда усугубляя свои зверские деяния оскорблением путём конфискации моей ручки.

Свои захватывающие дух способности к плаванью Мидж по-настоящему раскрыл в море.

До появления в Шотландии он никогда не бывал на большой глубине, так как озёра и лагуны в его родных болотах редко бывают глубже сажени-другой. Он плавал рядом со мной, пока я грёб на ялике, и в чистой как стекло воде залива Камусфеарны, где белый песок из ракушечника перемежается с морскими зарослями и выступами скал, я наблюдал, как он ныряет всё глубже и глубже сажень за саженью, чтобы исследовать на дне причудливые морские леса с цветущими полянами, усыпанными раковинами, и изобилующими таинственными сумрачными пещерами. Он мог, как все выдры и котики, ходить по дну, не всплывая. Выдра обычно плавает под водой и не ныряет с легкими, полными воздуха, потребляя кислород, - надо полагать, из-за отсутствия знания, благодаря особому устройству венозной системы крови. Самое большое, как я засёк, Мидж находился под водой в течение почти шести минут, но у меня сложилось впечатление, что он никоим образом при этом не перенапрягся и в чрезвычайных обстоятельствах мог бы значительно перекрыть это время. Однако, как правило, когда он не был чем-то увлечён, он поминутно выныривал на поверхность, появляясь там всего лишь на секунду, выскакивая и снова ныряя вперёд, совсем как дельфин. Плавая на поверхности, что он обычно делал, если хотел уследить за каким-либо плавающим объектом, он не обладал ни скоростью, ни грациозностью. Он был похож на барахтающуюся собаку, что резко контрастировало со стремительной элегантностью подводного плаванья. Он часами плавал рядом с лодкой, появляясь то с одной, то с другой стороны, иногда шаловливо хватался за весло обеими лапами и тянул его к себе, время от времени прыгал в лодку, вспоминая вдруг о своём призвании обсушивать людей.

Только на время рыбалки мне приходилось запирать Миджа в доме, ибо ему нужно было обязательно всё исследовать собственным ртом, и как в кошмарном сне я представлял его себе с крючком на скумбрию в щеке. Вначале я рыбачил редко, так как мне не очень нравилась серебристая сайда, которую только и можно было поймать в начале лета в шхерах вокруг Камусфеарны. А к середине июня появляются уже все признаки лета: заливистый перезвон птиц, кишащих на островах и обосновавшихся там на много недель, а в цветах и травах копошатся пушистые птенцы. И только в июле с появлением скумбрии оживает и море, ибо вслед за ней устремляются более крупные рыбы, охотящиеся на неё, а скумбрия в свою очередь выгоняет на поверхность рыб поменьше, которыми она кормится, мелкую, блестящую, кишащую мелюзгу разных видов, включая своих собственных. Когда на чистой поверхности моря вдалеке появляются визгливые стаи чаек, которые бросаются вниз и нападают, то с лету, то пробегая по поверхности, опускаясь с раскрытыми крыльями, чтобы что-то схватить и проглотить, то можно догадаться, что где-то под ними находится большой косяк скумбрии, который вытесняет на поверхность к поджидающим их чайкам мелкую рыбёшку, в панике удирающую возможно от своих собственных родителей. Иногда на поверхности местами бывают любопытные стайки мелюзги, а на закате солнца, когда море действительно гладкое как стекло, довольно неудачное сравнение, ибо оно редко бывает таким, - я видел, за много миль от берега небольшие пляшущие фонтанчики голубой и серебряной скумбрии, величиной не больше пальца, и не находил никакого хищника под ней.

Когда появлялась скумбрия, я рыбачил по нескольку минут прохладными вечерами, так как Мидж, хоть и не поймал сам ни одной, пылал к ней ненасытной страстью, как это было до него с Джонни. И мне она тоже нравилась ещё по детским впечатлениям. Когда я был ещё ребёнком в Галлоуэе, мы ловили скумбрию, спуская с рыбацкой лодки один-единственный крючок с яркой металлической блесной или кусочком мяса с чешуёй с бока скумбрии (как хорошо я помню свой ужас, когда впервые увидел эту операцию, проделанную над живой рыбой: слёзы, утешения среди голубых волн, морской пены и хлопков холщового паруса). Мы ловили рыбу по одной и каждый раз обновляли наживку, и если вылавливали двадцать или тридцать рыб, то обсуждали это потом неделями. Кажется, только перед самой войной на Западном нагорье широко распространился обычай ловить рыбу на убийственный перемёт, а в Камусфеарне, где нет других путей сбывать избыток рыбы, кроме как выбрасывать, время рыбалки сокращается до нескольких минут. Перемёт состоит из трёхметрового шнура, на котором прикреплено до двадцати двух мушек, сделанных из выкрашенных перьев курицы с грузилом весом в два фунта. Лодка стоит на месте, где глубина от шести до двадцати саженей, и перемёт с леской отпускают до тех пор, пока грузило не ложится на дно. К этому времени, как это чаще всего бывает в заливе Камусфеарны, на крючках уже болтается полдюжины скумбрий. Если же этого не случилось, то надо просто подтянуть перемёт на пару саженей вверх и снова опустить его. Эту операцию надо повторять до тех пор, пока либо лодку не отнесёт течением на отмель, либо косяк рыбы не пройдёт под ней. Иногда скумбрия ходит в мелкой чистой воде, где видно на несколько саженей вниз вплоть до бледного песка, тёмных водорослей и шарахающихся косяков аквамариновой рыбы, которая бросается на яркие перья. Довольно часто сразу же клюёт на все до единой мушки, и тогда леска сразу же становится тяжёлой, как свинец, она вся дергается и бьётся, а в следующий миг вдруг становится лёгкой, как леска на плаву, когда скумбрия подымается вверх, вынося с собой и грузило. Управляться с таким перемётом- большое искусство, так как двадцать два больших крючка, беспорядочно болтающихся у борта небольшой лодки, цепляются не только за рыбу. Во времена охоты на акул на острове Соэй я не раз видел, как эти крючки глубоко впиваются в руки и ноги рыбаков. Вытащить их можно только одним способом, довольно болезненным при этом: крючок надо протолкнуть насквозь, а не тянуть за него, затем откусить заусенец кусачками и вынуть крючок обратно.

На мушки перемёта не всегда клюёт только скумбрия, попадаются всевозможные редкости вроде морского паука, который настолько вооружён шипами и колючками, что поймать его кому- либо кроме как человеку, представляется почти невозможным.

И всё же мне приходилось наблюдать с таким ощущением, какое бывает при виде змеи, заглатывающей быка целиком, как баклан проглотил большого морского петуха с хвоста, так сказать, против шерсти. Этот чрезвычайный и несомненно весьма болезненный подвиг занял у баклана несколько более получаса гротескных конвульсий, и когда фокус, наконец, закончился, птица совершенно изменила свою форму. Из изящного, элегантного существа с шеей похожей на ручку эбеновой трости, она превратилась в аморфную кучу без всякой шеи. Зоб у неё настолько растянулся, что голова откинулась далеко на спину, она была неспособна подняться или даже плыть без риска стать посмешищем.

Мидж и сам ловил по нескольку рыб во время своих повседневных вылазок, и с каждой неделей по мере того, как у него возрастало мастерство и скорость, их величина и разнообразие увеличивались. В ручье он научился прощупывать угрей под камнями, вытянув вперёд одну лапу и отвернув в сторону голову, и я, в свою очередь, научился переворачивать для него камни побольше, а спустя некоторое время он стал останавливаться перед таким булыжником, который ему был не по силам и начинал скулить, чтобы я подошёл и перевернул его. Нередко бывало так, что когда я проделывал это, из-под него выскакивал угорь и устремлялся вглубь, а он как коричневая торпеда выстреливал вслед за ним в толще воды. У кромки прибоя он изыскивал глубоко замаскировавшуюся камбалу, пока она не вылетала оттуда, поднимая облако песчинок, подобное дымку от поезда-экспресса, а ещё дальше в заливе ему удавалось иногда добыть морскую форель. Он её никогда не выносил на берег, а пожирал, перебирая лапами в воде, а я в это время задумчиво вспоминал китайцев, которые по слухам дрессируют выдр, чтобы охотиться на неё. Я полагал, что Мидж, при всём его дружелюбии, никогда не предложит мне рыбу. В этом я ошибся, но когда он всё-таки сделал это, то была не морская форель, а камбала.