Чтение онлайн

Я постоянно возвращаюсь к тривиальной истине, что, если фантастика и является зеркалом общества, то зеркалом вогнутым, параболическим, причудливо искажающим пропорции, смещающим тени, смазывающим полутона.

В таком именно телескопическом рефракторе и увидел, наверное, окружающую действительность Саймак, когда работал над романом "Кольцо вокруг Солнца". Милая, древняя, как само человечество, игрушка стала для героев созданного им отраженного мира путеводной звездой, нитью Ариадны в кошмарном лабиринте, лоцманом в иную действительность, лазейкой в пространство, неощутимо сосуществующее в несколько сдвинутом временном континууме. Волчок, магнетизирующий прихотливым бегом разноцветных спиралей (в моем детстве его называли юлой), стал своего рода аналогом "волшебной двери", соединившей Нью-Йорк со стоянкой истребленного ныне индейского племени, двойником знаменитой "калитки в стене". Впрочем, не только это. Полет спиралей к невидимой точке требовал от очередного беглеца примерно такой же психологической настроенности, какой путем сосредоточения достигали герои Дж. Финнея ("Меж двух времен"), одержимые ностальгией по прошлому, казавшемуся куда^ более спокойным и надежным. Однако произведение К. Саймака имеет весьма существенное, обусловленное всем комплексом затронутых выше проблем отличие. "Я стал молиться, чтобы все люди исчезли из города, - писал в шестидесятые годы Дж. Сэллинджер, художник поразительной чуткости и душевной чистоты, - чтобы мне было подарено полное одиночество, да, одиночество. В Нью-Йорке это единственная мольба, которую не кладут под сукно и в небесных канцеляриях не задерживают. Не успел я проснуться, как все, что меня касалось, уже дышало беспросветным одиночеством" [2] .

Это, так сказать, свидетельство, причем взятое непреднамеренно, почти наугад, из произведения писателя-реалиста. Попробуем сопоставить его со столь же беглым наблюдением фантаста, увидевшего в серебристой параболической глубине мгновенные черты аборигенов одного из многих миров "Солнечного кольца".

"Это были лица людей, которые и минуты не могли пробыть наедине с собой, лица усталых людей, не сознающих своей усталости, лица испуганных людей, не подозревающих о собственных страхах... Всех этих людей грызло неосознанное беспокойство, ставшее составной частью жизни и заставлявшее искать какие-то психологические щиты, чтобы укрыться за ними".

Как мы видим, фантасту даже не пришлось добавлять галактические мазки к сугубо реалистическому портрету своего современника. В игре универсалиями, именуемой фантастикой, к "кошмарам Америки" добавлены лишь две вымышленные сущности: волчок и мутанты. Причем, "чудо с волчком" мы должны рассматривать как своего рода граничное условие игры, как символ, подобный все той же волшебной двери или калитке в стене, а мутанты, точнее, серии или даже мультиплеты мутантов (Энн - Кэтлин Престон в женском варианте и Виккерс - Крофорд-Фландерс в мужском), играют служебную роль бродильной затравки, окончательно взрывающей кипящий нетерпимостью мир. Не случайно готовые на скорую расправу люди, чьи лица уже промелькнули перед нами в глубине зеркала, относятся к мутантам почти с расовой ненавистью. Во всяком случае они постоянно готовы и на слепой луддитский бунт, и на суд Линча. Черты, как мы видим, не новые и менее всего подсказанные крылатым воображением фантаста.

Рассказы "Достойный противник", "Разведка" и особенно "Поведай мне свои печали" удачно дополняют обе крупные вещи Саймака, представленные в этом сборнике. Они заставляют читателя лишний раз взглянуть на язвы общества со стороны, чтобы увидеть явление целиком и, тронув наиболее болезненные струны, задуматься над лечением. Рецептов писатель, разумеется, не дает. Причем не только потому, что сам не отделяет себя от других "пациентов", но и потому, что неистребимо верит в силу коллективного разума.

И здесь хочется сказать несколько слов о рассказе "Изгородь", который лично мне представляется наиболее интересным из всего, что написал Клиффорд Саймак - творец миров.

Жесткость и смелость в постановке эксперимента, что характерно для подлинной научной фантастики, и особая саймаковская щемящая душу струна заставляют задуматься над важнейшими вопросами человеческого бытия. Это вечное: кто мы, откуда пришли и куда идем... Это молот отчаяния и протеста, бьющий в сигнальный рельс.

В "Изгороди" ограниченная человеческая популяция оказывается вообще в "загоне" (цитирую рассказ.- Е. П.), "резервации", "зоопарке".

"- Что же нам делать?
– прошептал Крейг.

– Надо решать, - сказал Шерман.
– Быть может, мы вовсе не хотим ничего делать...

– Не вы первый и не вы последний. Приходили и будут приходить другие... Они не могут дурачить и держать нас в загоне вечно".

Вопрос героя рассказа обращен не только к собеседнику, но и к читателям, ко всем вместе и к каждому в отдельности. Ко всем, кто в сутолоке повседневности творит завтрашний день, зная при этом, что нет и не может быть Ока, следящего сквозь изгородь с "добротою и жалостью". К каждому, кому дано было хоть однажды услышать жалобу Светоча, задутого злым ветром во вселенской ночи.

Виккеpс проснулся очень рано, потому что накануне вечером позвонила Энн и сообщила, что кое-кто хочет встретиться с ним в Нью-Йорке.

Он пытался уклониться.

– Знаю, что нарушаю твои планы, Джей, но, думаю, этой встречей пренебрегать не стоит.

– У меня нет времени на поездку. Работа в полном разгаре, и я не могу ее бросить.

– Речь идет об очень важном деле, - сказала Энн, - небывало важном. И в первую очередь хотят переговорить с тобой. Тебя считают самым подходящим из писателей.

– Реклама?

– Нет, не реклама. Речь идет совсем о другом.

– Напрасные хлопоты. Я не хочу ни с кем встречаться, кто бы это ни был.

Он повесил трубку. Но уже с раннего утра был на ногах и собирался после завтрака отправиться в Нью-Йорк.

Он жарил яйца с беконом и хлеб, краем глаза наблюдая за капризным кофейником, когда позвонили у двери.

Он запахнул халат и пошел открывать.

Звонить мог разносчик газет. Виккерса не было дома, когда следовало расплачиваться с юношей, и он мог зайти, увидев свет на кухне. Или сосед, странный старик по имени Гортон Фландерс, переехавший сюда около года назад и заходивший поболтать в самое неожиданное и неудобное время. Это был учтивый изысканный, хотя и несколько потрепанный жизнью человек. С ним приятно было посидеть, но Виккерс предпочел бы принимать его в более подходящее для себя время.

Звонил явно либо разносчик газет, либо Фландерс. Кто другой мог зайти так рано?

Он открыл дверь и увидел девчушку в вишневом купальном халатике и шлепанцах. Ее волосы были всклокочены со сна, но глаза ярко блестели. Она мило улыбнулась.

– Здравствуйте, мистер Виккерс. Я проснулась и не могла заснуть, а потом увидела свет у вас на кухне и подумала, вдруг вы заболели.

– Я прекрасно себя чувствую, Джейн, - сказал Виккерс.
– Вот готовлю себе завтрак. Может, откушаешь со мной?

– О да!
– воскликнула Джейн.
– Я так и думала, что вы пригласите меня поесть, если завтракаете.

– Твоя мама, наверное, не знает, что ты здесь?

– Мама с папой еще спят, - ответила Джейн.
– У папы сегодня выходной, и они вчера очень поздно вернулись. Я слышала, как они пришли и мама говорила папе, что он слишком много пьет, и еще она сказала ему, что никогда-никогда не пойдет с ним, если он будет так много пить, а папа…

– Джейн, - сурово прервал Виккерс, - мне кажется, что твои папа и мама были бы очень недовольны, услышав тебя.