Колдуны и жертвы: Антропология колдовства в современной России
Шрифт:
Тут вот один старичок был такой зна?тный, дак он уже помер давно. Вот. Он, опять, садил, знаете что, нехорошо… пусть не слушает наша теплая избушка… икотки садил [327] .
Лекарь хороший был, шибко знатный [328] .
Соб.: А откуда берется пошибка?
А говорят, что кто-то, мол, садят, как, подсаживают вот. Знающие люди такие есть же [329] .
327
Ф. С. И. ж. 1918 г. р. Вер., зап. И. Бойко, О. Христофорова. В-2000и № 9.5.
328
И. Е. Ф. ж. 1919 г. р. И. А. Ф. ж. 1922 г. р. Кезс. В-1999 № 9.1.
329
Л. Н. ж. 1953 г. р. Сив. В-2000и № 5.4.
Соб.: А ваша бабушка ходила к старикам молиться?
Нет, она ведь знала и… Просто чтобы лечить человека, надо знать и как его испортили, она знала еще и со стороны, вот плохую сторону. Чтобы человека лечить, надо знать, как его лечить [330] .
Знали на Вырозере, у Свешниковых, там знали спортить, да знали и лечить.
Потом пой<ми?> кто что сделал, да и опять свадьба началась. Наверно, кто-нибудь знал, как наладить [Кузнецова 1992: 118].
330
М. В. Ж. ж. 1963 г. р. Кезс. В-2004 № А2.4.
Общим для всех этих примеров является оттенок «знание как умение что-либо делать»: знать, как портить, лечить, ворожить, справиться с колдуном, — знать «на всякие дела». Знать оказывается понятием, которое не описывает действие, а демонстрируется в нем. Этот смысловой оттенок подчеркивается и в словарях русских народных говоров:
Зна?ткой, зна?тный — 1. Обладающий достаточными или большими знаниями; сведущий, знающий. Старуха знатная была, все сказы да песни разумела. /Агроном у нас знатный человек. Все его уважают. Образование-то большое получил. Умный, говорят, на советах-то шибко выступат. 2. Колдун, знахарь. Он, видать, знаткой был, гадал, ворожил дак. / Знатных теперя нет. Раньше были.
Зна?харь — 1. Человек, умеющий читать и писать. У нас по то время только один знахарь был — читать умел. 2. Человек, обладающий знанием жизни, опытом. Были у нас в селе и знахари. Люди говорили: иди к знахарю, он все знает. / Она ведь знахарь, все расскажет, когда замуж шла, как муж умер [СПГ 2000: 329, 331].
Вне зависимости от того, идет ли речь о специальном/профессиональном или общем знании, в текстах акцентируются такие смысловые нюансы:
Знать — понимать:
Я говорю, она все вот органы… она может проверить сотрясение мозга… Вот с мотоцикла упадут где-то, упадут, вот сильно стукнутся головой если, ну она так… не знаю… Ну, Т. П., тоже, наверно, знает. С. Ф. тоже, наверно, знат, она тожо органы знает.
Соб.: Она тоже лечит?
Ну, понимает, ага [331] .
331
А. М. Ж. ж. 1936 г. р. Вер. В-1999 № 4.1.
А я вот ничё не знаю, не понимаю [332] .
Одна жанчи?на была в деревне. Ў их всё — и молоко, и сметана — всё ёсь (свекровь ейна понимала [т. е. была ведьмой]). А у нас две коровы, а ни верха, ничего нема — одна си?роватка [Ивлева 2004: 148] (текст записан в Витебской области).
Знать — чувствовать:
Соб.: Вы не чувствуете, какое место хорошее, какое плохое?
Вот животные чувствуют. Кошка как-то это чувствует, знает [333] .
332
Ф. П. С. ж. 1926 г. р. Кезс. В-2000и № 13.1.
333
X. Ф. Г. ж. 1912 г. р. Кезс., зап. Е. Лыкова, О. Христофорова. В-2000и № 3.2.
Знать — мочь:
Кузьма Семенович… Много знал, много-много-много. Все мог делать [Кузнецова 1992: 117].
Кровь заговорю… <Вы можете, да?> Тоже знаю, поранится, прибежит ко мне [Адоньева 2004: 92].
Знать — уметь, обладать опытом:
Соб.: А вы умеете трясти?
Я не умею, ну… если кто заставит дак, так ведь вытрясу все равно, потрясу.
Соб.: А специальные лекари есть?
Какой лекари, не-ет. Какие лекари… Это какие бабушки есть, дак потрясти могут. Кто может, дак потрясет, легче…
Соб.: Это каждый человек может?
Ну, где каждый… Если он не знает, не тряс никогда дак… стрясти можно в другую сторону. (Смеется.) Надо уметь тожо. Уметь, знать [334] .
334
Ф. П. С. ж. 1926 г. р. Кезс. В-2000и № 13.1. Ср. также: Ученье — путь к уменью; Птица красна перьем, а человек — уменьем [ППРН: 251,254].
Наряду с противопоставлением «не знать vs. знать» тексты интервью демонстрируют и другую оппозицию: «знать теоретически vs. знать практически, уметь», вызывающую в памяти пословицы об уме и толке/разуме, ср. также:
Слыхать — слыхала, а вот знать — не знала. Сама это дело не делала [335] .
Любопытно, что и эту оппозицию обнаруживает колдовской дискурс (что в данном случае кажется несколько парадоксальным):
335
Ф. П. С. ж. 1926 г. р. Кезс. В-2000и № 13.1.
У нас есть один такой, с нашей деревни, у него теперь-от зубы нету, он теперь отказался, он много знал шибко. Зубы нету — толку нету. Хотя и знат, чё-нибудь делать будет, а без толку всё равно [336] .
А у нее эта корреспондент спрашивала, говорит: «Как ты это всё знаш?» — «У меня, — говорит, — 12 замков». — «Ты мне скажи». — «А я, — говорит, — если я 12 замков скажу, дак, — говорит, — я ничего знать не буду. Нельзя, — говорит, — мне говорить» [337] .
336
X. Ф. Г. ж. 1912 г. р. Кезс., зап. Е. Лыкова, О. Христофорова. В-2000и № 3.2.
337
А. И. С. ж. 1920 г. р., зап. И. Бойко, О. Христофорова, Е. Ягодкина. Вер. В-2000и № 8.2.
Она знала что-то показать, а делать — не знаю, могла или нет [Кузнецова 1992: 119].
Следовательно, колдун, номинально оставаясь знатким и оставляя при себе свои знания, так сказать, теоретически, в результате некоторых обстоятельств (о которых было сказано в третьей главе) может лишиться своих «профессиональных» способностей, умения делать. Этот парадокс, впрочем, решается просто: потеря колдовских умений осмысливается в народной культуре как буквальное забывание слов либо как запрет на их произнесение.
Соответственно, и настоящее знание-умение, дабы отличить его от «неполноценного собрата», осмысливается как обладание дополнительной силой, нередко персонифицируемой в образах чертей, маленьких человечков в красных шапочках и прочих сотрудников (чем их у колдуна больше, тем он сильнее) или же понимаемой как способность к вездесущести в разных вариантах (оборотничество, способность заглядывать в прошлое и предугадывать будущее и т. п.).
Знание имеет материальную природу еще в двух сюжетах мифологических рассказов. По одному из них, о посвящении в колдуны, инициируемый должен ночью в бане проглотить некую субстанцию, символизирующую колдовское знание (слюну колдуна-учителя, лягушек [Мазалова 2001:30; Михайлова 2005: 23; Арсенова 2002: 9]). Этот сюжет встречается и в инверсированном виде: неофит должен залезть в рот и вылезти через ухо или заднее отверстие некоего существа — гигантской щуки, собаки, лягушки, свиньи, лошади, коровы, зайца, волка, медведя [Черепанова 1996: 80; Мазалова 2001: 151; ТКУ 2000: 41–43; Верещагин 1909:81]. Иногда мотивы совмещены: герой лезет в рот лягушки, это вызывает у нее рвоту, которую он должен проглотить, — здесь подчеркивается тождество концептов обладать/быть обладаемым чем-то.
Второй сюжет — об освобождении колдуна, собравшегося умирать, от слов: он наговаривает слова на веревку, завязывая на ней узелки, и закапывает в землю [338] , пускает по воде, сжигает или относит в лес [Арсенова 2002: 13–14], оставляет на дороге или, уже лежа на смертном одре, передает другому человеку [Никитина 2002: 372–373]. В этом последнем случае используется предмет домашнего обихода — веник, кружка с водой и т. п., который умирающий колдун вручает обманом. Слова могут быть переданы и невидимо — колдун берет за руку неосторожно приблизившегося к нему человека и словами На тебе! совершает передачу [Никитина 2002: 372; Максимов 1989:70]. Невидимость слов сочетается, тем не менее, с их действенностью — веник, на который передали, рассыпается; курица дохнет; ребенок не справляется с полученной силой и погибает. Человек, взявший наговоренный предмет или даже пустую руку колдуна, становится знатким, обладателем силы или маленьких, которым он отныне должен давать работу.
338
В. Ф. Н. ж. 1922 г. р. Вер. В-2003 № А5.1.