Чтение онлайн

– Все бы ничего, но вон то... Не могли бы вы сказать, достопочтенный Сахиб Джелял, что это такое? Зрению вашему позавидует аравийский бедуин. Оно поострее моего. И не лучше ли нам заводить моторы. Гляньте! Вот вам мой бинокль.

Сахиб Джелял отказался от бинокля.

– Все в порядке. Обыкновенные всадники.

– Но они из самой пустыни! А там мало ли кто шляется...
– Снова Мансуров поглядел в бинокль.
– Всадники. Опытные в военном деле. Смотрите, они не поехали прямо по пыльной дороге. Они дали крюка и скачут по дакке, по-нашему - по такыру, такому твердому, что и подковы не берут. И пыли нет. И следов не остается. Ого, да это, похоже, белуджи! Не ваши ли?

– Мои.

– А что они ищут?

– Нас.
– Сахиб Джелял посмотрел на Гвендолен, разговаривавшую с мисс Флинн.
– Мехси Катран исполнительный слуга. Я приказал ему прибыть сюда сегодня. Мехси перед нами.
– Сахиб Джелял усмехнулся.
– Во-первых, я плачу хорошо. Во-вторых, сын его, - он глянул на невозмутимо следившего за степью шофера, - обязан мне специальностью, работой и всем своим будущим. Асад, сколько у нас в гараже автомобилей?

– Не счесть.

Белуджские всадники возникли прямо из недр Большой Соленой пустыни, где не водилось ничего живого, не росла даже верблюжья колючка.

– Как в сказке, - заметил Алексей Иванович, - птица полетит - крылья спалит, газель прыгнет - ноги сожжет.

– А белуджи на камешках шашлык жарят, - проговорил тихо Асад.

– И я спокоен, - сказал удовлетворенно Сахиб Джелял, поглядывая из-под руки на облака пыли, медленно приближавшиеся вместе с автомобилем.
– Теперь сила у нас. И кто бы ни ехал в авто из Баге Багу, ему остается кланяться и улыбаться, просить, а не требовать. Не правда ли, дорогие ханум?
– любезно повернулся он к женщинам, подошедшим поближе.

Но Гвендолен и раньше не выказывала ни малейшего беспокойства.

– Посмотрите, - сказала она, - вот на того оборванца.

– Это не оборванец, - поправил ее Мансуров.
– Это самый настоящий дервиш-каландар, паломник.

– Смотрите, что он делает? Как интересно, - воскликнула американка, и голубые, наивные глаза ее округлились.
– Он с ума сошел! Смотрите, смотрите! Поднял камень с дороги, идет. Сделал десять шагов, кладет камень в пыль... Берет другой камень... Несет его... Снова наклоняется... Что такое? Минуточку, я принесу фотоаппарат.

– Да это же каменный "мешеди" - камень-богомолец! Каждый шиит стремится совершить паломничество к Золотому Куполу мавзолея в Мешхеде и заслужить звание "мешеди". Говорят, и камни ходят в паломничество, вот так...
– пояснил Мансуров.
– Но каландар оч-чень интересный, и снимите мне его вот так...
– Одним прыжком Мансуров оказался рядом с дервишем, распахнул дервишскую хирку...
– Так я и думал!

Под хиркой у дервиша висел на голой заросшей груди новенький автомат немецкого образца.

– Вы снимок сделали?
– спросил Мансуров у американки.
– Отлично.

Он смотрел на набежавших откуда-то персов-дехкан.

– Вы, кетхуда, - наметанным глазом нашел он в толпе седоватого хитроглазого старейшину селения, - подержите святого человека у себя в чулане, да не упустите его.

– Святого дервиша!
– расстраивался кетхуда.
– Святого мешеди! Как можно!

– Да это же переодетый аллемани! Или вы с ним заодно?

Говорил Мансуров негромко, но, поймав его взгляд, кетхуда сразу же сник и... переодетого немца повлекли к одной из слепых глиняных хижин.

– А вы храбрый, - все еще таращила на Мансурова глаза американская девица.
– Такие мне нравятся. Я вас тоже щелкнула. Теперь вот здесь распишитесь.
– У нее в руке оказался блокнот.
– Автограф большевика! Джейн и Патриция умрут от зависти. А вы прикажете повесить шпиона?

– Шпиона?

– Того дервиша. Вы позволите мне сфотографировать его, когда будете его вздергивать? Прошу...

– Дервиша отвезут в Мешхед, и... там им займутся.

– Расстреляют, да?

– Минуточку, мисс.

Пыша жаром, пылью, запахами раскаленного металла, к бензоколонке подъехал "шевроле". Из дверцы выкатился Али Алескер.

– Так я и думал!
– заметил Мансуров, незаметно передвигая кобуру пистолета.
– Только не знаю, что ему здесь понадобилось.
– Он смерил расстояние до группы скакавших по степи белых всадников.

Алиев с автоматом в руках стоял рядом.

Сахиб Джелял подправил на себе оружие и медленно заговорил:

– Опасный человек. Свинья не имеет ничего, кроме мяса... Нет у нее голоса, нет ума, чтобы мыслить, нет ни перьев, ни шерсти. Тронь ее - и завизжит.
– Он с отвращением вытер пальцы о халат.
– Этот господин совсем свинья. Коснись его пальцем, он будет визжать, противно визжать, гнусно визжать...

Весь расплывшись в улыбке, господин помещик семенил по пыли к ним.

Но на кого он был похож! Что за маскарад!

Холщовая домотканая рубаха, длинные рукава, завязанные шнурками синего, грубейшего холста "гавы", едва доходящей до колен, перевязанной холщовым же жгутом. На ногах - такие же груботканые шаровары с завязками на щиколотках, а на плечах шоули - плащ грубой шерсти, удобный в дороге от дождя и пыли. Грубая пастушья обувь - чарой, на голове коллах-и-намади войлочная шапка бедняков. Лишь яркого узора носки и шарф нарушали ансамбль бедняцкой простонародной одежды.

Недоумение разъяснилось, едва Али Алескер открыл рот.

– Аллах акбар!
– воскликнул он, широко раздвинув руки, показывая, что он приехал с самыми мирными намерениями и что у него нет оружия.
– Я к вам всей душой, господа! О Хусейн святой, говорю вам я, что я к вам с открытой душой, с открытым сердцем. Господин генерал, я сдаюсь. Смотрите советским властям сдается на милость и без всяких условий сам Давлят-ас-Солтане Бехарзц, владетель Баге Багу, негоциант, владелец торгового дома "Али Алескер и К°". Вот я сам, не казните, милуйте!

– Боже, посмотрите на него, - пробормотала леди Гвендолен.
– На кого он похож!
– Она нервно приложила кружевной платочек к губам и сказала: Слизняк!

Не только в маскарадном одеянии под бедняка крестьянина, но и во всем облике помещика чувствовалась разительная перемена. Ничего не осталось от спеси и наглости, столь свойственной ему. Живот под холщовым одеянием еще больше обвис - про таких в Бухаре говорят: пень с привязанным хумом, волосы на бородке спутались в крученую паклю, щеки посинели от небритой щетины, поля коллах-и-намади бахромкой нависли на самые брови-кусты, выпуклые, покрытые красными прожилками глаза слезились, крупные слезы ползли по скулам, размазывая пыль, из носу тоже что-то капало прямо в приоткрытый пустой рот - зубов в них не оказалось, губы из гранатово-пунцовых стали тощими и блекло-синими... Он шевелил ими совсем беспомощно. И вообще всем своим видом Али Алескер показывал: мы слабенькие, бессильненькие, беспомощные и... совсем не опасные.