Чтение онлайн

"Ну-ну, - отгонял от себя видение начальник.
– Еще чего не хватало!" Он пытался трезво разобраться в своих ощущениях, так как считал себя полностью застрахованным от всяких там эмоций. Но... те глаза, тот обжигающий взгляд... И опять вспомнились строки:

Но очей молчаливым пожаром

Ты недаром меня обдала.

Боевой красный комбриг, сухой ученый-экономист, начальник экспедиции, Великий анжинир не знал за собой склонности к поэзии. Читал стихи Блока давным-давно. И вдруг такие строки...

Он постарался отвлечься, припомнить слова толстоликого арчина. Что он тогда проворчал? Кажется, он сказал что-то про... Ах, да, он остроумно проехался насчет Аббаса Кули: "У некоторых от взгляда женщины желчный пузырь лопается". Грубо, но здорово. Неужели пылкий, бешеный Аббас Кули снесет спокойно такое оскорбление?

– Товарищ начальник! А, товарищ начальник! Посмотрите.

Голос толстоликого вывел начальника экспедиции из задумчивости.

Спешившись, толстоликий приглашал заглянуть в темный зев колодца, вырытого некогда мастерами-кяризчи. Оказывается, пока начальник предавался статистико-романтическим размышлениям, все поднялись по склону отвала выброшенной из галереи кяриза красной глины и теперь стояли у самого отверстия.

– Они тут!
– сказал, пришлепнув от удовольствия губами, толстоликий.
– Наверно, живые. Смотрят оттуда. Молчат. Боятся.

Он подержал за узду коня, пока начальник слезал на землю.

– Не знаю. Руки-ноги не поломали бы. Как слезли? Высоко. Локтей двадцать.

Только что начальник вспоминал глаза. Теперь снизу эти глаза глядели на него... глаза, от которых рвется... нет, какая чепуха... сжимается сердце.

– Скорее! Давайте арканы!
– закричал он, полный жалости. Несчастные, там внизу забились от страха в нору. Помогите мне.

– Но там могут быть калтаманы!
– протянул толстоликий.
– Девчонки разве могли сами спуститься. Тут и дарбоз - канатоходец сорвался бы! Я видел в цирке, в Ашхабаде. Но там ловкачи, а тут слабые, нежные... Их туда сбросили, опустили на веревках... Спрятали. Калтаманами здесь заправлял сам Сеид Оразгельды, страшный Ораз. Он не захотел расстаться с добычей, спрятал в колодце. Они не сами сломали стенку в кладовке. Страшный Ораз сломал. Не иначе. Осторожней будьте.

И пока доставали аркан, обвязывали под мышками Аббаса Кули, неистово рвавшегося в колодец и упрямо повторявшего: "Спасти! Спасти!" толстоликий с явным недоверием и подозрительностью то засовывал голову в колодец, то вскакивал и озирался, стараясь разглядеть что-то в степи, все более заволакивавшейся плотной желтой мглой. Особенно привлекали внимание арчина точки, двигавшиеся у самого подножия хребта, едва различимого в поднявшихся горячих испарениях.

Все торопились. Лихорадочно связывали концы аркана. Узлы проверял сам начальник. Он решил спуститься в колодец сам, - в словах арчина о калтаманах было зерно истины, но Аббас Кули чуть ли не со слезами на глазах молил:

– Мой отец кяризчи, я сам копал кяризы. Я знаю, я знаю... Я сам полезу. Аркан не нужен... То есть нужен, чтобы их вытащить... Нет-нет! Чего бояться. Калтаманов там нет... На калтаманов у меня револьвер, у меня нож...

Так и нырнула в зев колодца горячая голова с растрепанными космами волос, с топорщащимися смоляными усами, с выпученными глазами и разинутым ртом, изрыгавшим дикие вопли:

– Не бойтесь! Вытащу их.

И он в самом деле их вытащил.

Пока он спускался под землю, начальник экспедиции не переставал удивляться. Глубина кяризного колодца превысила все предположения, а возня с подъемом на поверхность несчастных невольниц потребовала очень много времени. Правда, они заупрямились вначале и не желали подниматься.

– Они, - говорил Аббас Кули, - не верили мне, не верили, что мы друзья... Кричали, ругались, шипели дикими кошками. Прекрасные гурии дрались, пускали в ход кривые свои когти-бритвы. А красавица Шагаретт ножиком замахивалась. И где только она его нашла, отчаянная!

Бедняга Аббас Кули выбрался из колодца весь в ссадинах, царапинах и, болезненно охая, осторожно притрагивался пальцами к правому усу-жгуту цел ли он.

– Видите ли, начальник, она - неземная красавица, госпожа бегим, такая недотрога. Осмелился я прикоснуться к ней, помогая привязать к божественной талии веревку... Ох, усы мне повыдернула. Злодейка! Ее спасают, а она драться!

Час поднимали на арканах пленниц из кяризной галереи. Когда прятались там, им понадобились минуты - их гнало отчаяние, - чтобы соскользнуть по отвесной стене головоломного колодца.

И даже на поверхности, под яркими лучами солнца, под синим небом Шагаретт долго не могла прийти в себя и понять, что ее и подругу извлекли на свет божий не бардефуруши-калтаманы, а подлинные друзья.

Пряча лицо под полой черного искабэ, девушка упрямо твердила:

– Я не рабыня! И она, подружка, не рабыня. Я дочь вождя могучего Джемшида, а он связывал меня - свободорожденную - арканом. Он касался меня руками. Пусть побережется, презренный. Отец отомстит ему.

Она с такой яростью поглядывала на Аббаса Кули, что тот закрывался рукой и стонал:

– Ай, ай, какой взгляд! Кавказский кинжал, а не взгляд.

Обе девушки, освобожденные от опутывавших их веревок, обессиленные, сидели на земле, закутавшись в свои черные, тяжелого шелка искабэ, оставив открытыми блуждавшие по лицам стоявших вокруг людей глаза. И снова начальника экспедиции поразил горящий темным огнем взгляд той, которую звали Шагаретт.

Он даже смутился, хотя и забыл вообще, приходилось ли ему когда-нибудь испытывать что-либо подобное.

Но под взглядом Шагаретт страшно хотелось опустить глаза и предаться каким-то неясным, но удивительно странным сумбурным чувствам.

По-видимому, внимание, с которым он смотрел на девушек, его суровая внешность, его рассеченное шрамами серьезное, сухое лицо привлекло Шагаретт. Она вскочила и, поддерживаемая под локоть подругой, спустилась по ссохшимся комьям глины вниз с отвала и подошла, шатаясь от слабости, к начальнику экспедиции.

– Ты вождь?
– спросила она, не отводя покрывало от нижней половины лица. Он так и не видел еще ее губ, но почему-то подумал: "Они у нее прекрасны".

– Я просто начальник экспедиции, советской экспедиции.

Она пожирала его глазами. И во взгляде ее Алексей Иванович читал ярость и благодарность. Удивительны были эти глаза. В них метались самые разноречивые чувства - надежда, горе, радость, страх, счастье, недоверие, наивное восхищение.

– Ты воин! А разве воины оскорбляют, унижают девушек?

– Мы советские люди. Мы защищаем девушек и женщин... Никто не посмеет теперь оскорбить вас.

– И твое слово верное?

– Верное.

– Ты говоришь - ты не воин?

– Я инженер.