Чтение онлайн

– Почему?

– Мало ли... Случись война, я против русских воевать не стану, я присягу давал.

– Присягу пан давал императрице, пане-коханку, а теперь сбежал и от императрицы, и от присяги.

Ганыка побледнел.

– Я присягал не только императрице! Цари меняются, вера и отечество остаются!

– Похвально, похвально, что пан такой патриот!..

Тогда оставайся просто при моем дворе, найдем пану какое-нибудь занятие...

– Это не годится, князь, - сказал Сеи-Жермен.
– Не знаю, есть ли у вас свои соглядатаи в России...

– А мне зачем? Пускай за мной москали подглядывают, если им нужно.

– Не сомневаюсь, что они подглядывают. И конечно, узнают, как появился при вашем дворе наш юноша. Это может ему очень повредить, когда он вернется в Россию.

– Вернусь ли?

– Если пан-граф говорит, значит, так и будет!
– сказал Радзивилл.
– Он все знает наперед. Неизвестно, кто пану-графу служит - бог или черт, - но все его предсказания сбываются. Если б я мог удержать пана-графа при себе как астролога, я бы правил миром. Беда только, что пана нельзя удержать пан проходит и через каменные стены...

– Вы сильно преувеличиваете, князь, - сказал СенЖермен, - но удержать меня действительно нельзя, когда я этого не хочу... Однако вернемся к нашему юноше.

– Если нужно его просто спрятать, то у нас на Литве есть такие углы, где, по-моему, кроме упырей и вурдалаков, никто и не живет...

– Это уж слишком, - сказал Сен-Жермен.
– Наверное, найдутся и не столь глухие. Все-таки мой юный друг привык к просторам...

– Э, пане-коханку, просторна только родина, а чужбина, как ни велика, а все пришлому тесна... Так что же с ним делать?

Князь снова ухватил клок чуприны и, раздумывая, подергивал его.

– А что, если на Волынь?
– сказал Доманский, который стоял на своем обычном месте, возле двери.

Хорунжий Харкевич жаловался, там после какого-то родича его жены фольварк остался без присмотра, а ему самому никак не выбраться... Вот и послать туда пана корнета, пускай присмотрит за хозяйством.

– Светне!
– воскликнул Радзивилл.
– И воевать не надо, и не будет пан без дела околачиваться.

– А где это?

– Где-то под Житомиром, - сказал Доманский.
– Там и до Киева близко, миль двадцать с гаком. По вашему счету, верст сто пятьдесят...

– Так что при случае, - подхватил князь, - сможет пан ездить в гости до своих москалей... А?
– Ганыка просиял.
– Объявим для порядка пана, ну... скажем, внучатым племянником пани хорунжевой - святая церковь нам простит!
– выправим подходящие бумаги, обрядим, как заправского шляхтича, дадим добрых коней и - гайда!.. Пан доволен, пане-коханку?
– повернулся князь к Сен-Жермену.

– Важно, доволен ли наш корнет?
– сказал тот.

Ганыка обрадованно закивал.

– Пусть бог вам заплатит!
– растроганно сказал он.

Радзивилл, прищурив левый глаз, усмешливо посмотрел на него.

– Бог платит, только не каждую субботу... Кто знает?

Еще, может, и я к пану за помощью прибегу!
– сказал он и засмеялся, довольный своей шуткой.

Битого тракта из Литвы на Волынь не было, да, в сущности, и вовсе не было дорог, если не считать не во всякую погоду преодолимые проселки. Леса сменялись болотами, болота лесами, а то и прихотливо перемешивались между собой, особенно когда пришлось перебираться через Припять и ее бесчисленные притоки. Только от Коростеня стало повыше и посуше. Ганыка и его слуга миновали Житомир, когда в Петербурге уже хлестали дожди, а здесь был разгар бабьего лета и по воздуху плыли белесые нити паутины.

За полдень они подъехали к Соколу. Еле езженный проселок все время шел на подъем, и, достигнув вершины, Ганыка остановил коня. По сторонам дороги высились могучие стволы дубравы. Она ниспадала вниз по изволоку, и отсюда, с вершины, была видна узкая пойма Сокола, разбросанные у берега несколько хат под бурыми соломенными крышами, а за рекой вздымалась стена грабового леса. С запада наплывала грозовая туча. Хутор еще был освещен солнцем, но лес уже накрыла густая тень, он был непроницаемо черен и жуток. За ним, где-то поблизости, находились Семигорье и фольварк пани хорунжевой.

Прогремел гром. Он прогремел замедленно и тяжко, будто там, за черной синевой, рухнуло и укладывалось что-то огромное, громоздкое, не уложилось сразу и потом, рокоча и погромыхивая, долго и медленно доукладывалось.

Ганыка с тоской смотрел на мрачную стену леса, на разбросанные внизу жалкие лачуги. Ему подумалось, что вот так и его судьба - все в ней было ясно и радостно, как солнечный день, потом все рухнуло, и совершенно неизвестно, как сложится дальше, да и сложится ли?..

Был Петербург, свой полк, родная речь, родная земля, и вдруг не стало ничего, кроме никчемного железного кольца, этой дичи и глуши в чужом краю, среди чужих людей...

Ганыка не мог знать, что через некоторое время он купит лежащий внизу безымянный хутор и его станут называть Ганыкин хутор, а потом хутор превратится в село Ганыши...

Рыжий Яшка думал не об отдаленном будущем, а о самом ближайшем. Он с опаской поглядывал на тучу, которая уже вздыбилась над поймой Сокола.

– Ох и хлобыстнет счас! Ниткой сухой не останется.

Ганыка вздохнул, тронул коня и начал спускаться в свое будущее.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

"Кому повем печаль мою,

Кого призову к рыданию?"

ПЛАЧ ИОСИФА

1

Капитан Егорченко не был человеком злым или мстительным, и хотя свой приказ сопроводил неуставным замечанием, руководствовался он соображениями и мотивами вполне деловыми. Во-первых, лейтенанту Щербатюку нужно было уезжать на зачетную сессию, а возможные и пока не выявленные жулики и преступники его участка оставались на месте и, чтобы им не стало слишком привольно, кто-то должен Щербаткжа заменить. Во-вторых, дополнительная нагрузка полезна лейтенанту Кологойде в воспитательных целях - чтобы неповадно было выдумывать "романы", от которых в деле охраны общественного порядка ничего, кроме вреда, быть не может. Однако "воспитательные меры в части Кологойды" капитану внезапно пришлось отложить.

Щербаткж не выспался, от этого казался еще более рыхлотелым и, вяло бубня, вводил Кологойду "в курс", то есть рассказывал о своем участке, когда Кологойду вызвали к начальнику...

– Такое дело, лейтенант, - мрачно глядя в стол, сказал Егорченко. Позвонили из Иванкова. Доставили им, понимаешь, одну старуху. Не ихнего района, поскольку путем опроса личность старухи не установлена.

– Значит, сама не признается?

На скулах Егорченки вздулись желваки.

– Милиционеру полагается не гадать, а проверять, лейтенант Кологойда! Вот езжай туда и проверь на месте.