Чтение онлайн

Здесь стояли шесть коек. На двух лежали - на одной мужик, длинный и небритый, на другой женщина в трикотажной голубой мужской рубахе, простоволосая, краснолицая, очень быстро мигавшая неопределенного цвета глазами, в задравшейся почти до пупа коричневой юбке. На подушке у мужика была рассыпана мелочь - в основном самые мелкие монеты.

– Марья, ляг как следует, - строго сказала Полозкова.
– Ишь, совсем распустились.

Женщина, хихикнув, довольно ловко оправилась, перевернувшись на спину.

– Мотя, поработать хочешь? Мужчина встал с койки. Первое, что в его лице бросалось в глаза, был огромный и утрюмый, с багровой подцветкой нос, вообще же все черты были неподвижны и словно окаменели, заморозились.

– Чего надо?
– спросил он, глядя в сторону голосом тоненьким и почти жалобным, точио ему очень трудно было пробиться сквозь эту окаменевшею серую плоть.

– Дрова колоть, Мотя, - с ласково-разъясняющими нотками сказала Полозкова.

– Ладно.

– Ну вот и хорошо. Марью ты позвал, Мотя?

– Не. Эта сама приходит.

– А не Гриша привел?

– Гриша... Гриша... Гриша...
– быстро и монотонно, непрерывно кивая, заговорила женщина.

– Врет, - отрубил Мотя.
– Сама.

– Гриша...Гриша... Гриша...

– Пожалуй, Мотя прав: сама пришла. Гриша Самоху приводит.
– И, повернувшись к Елене, добавила: - С бабами-то они ничего делать не могут. Для интересу приводят: привычка. А мы и не сильно запрещаем, все им в радость, если поспят вместях, а проверки у нас раз в году, а то и реже. Да и то проверяющие сразу шмыгают к Петру Николаевичу, он их хорошо угостит - они и рады, в машину - поехали домой. Мотя! А где ж Гриша-то?

– Ушел.

– Куда это?

– Крыша.

– А, Варвара Кузьминишна, учительша, крышу его к себе увела крыть, я вчера ей разрешила... Ну Мотя, так ты собирайся.

Мотя не отвечал, но протянул руку к кепке, лежавшей на подоконнике, схватил ее с неожиданной хищной сноровкой, спрятал за пазуху, зачем-то оглянулся, глаза его при этом вдруг блеснули угрожающе, зло, он потряс большим, грязным кулаком.

– Я ему...Я ему!

Елена невольно вздрогнула.

– Вот беда! Не забыл ведь...
– недовольно промолвила Полозкова.
– Гриша на днях ту кепку евоную надел, что началося!

– А... они такие уродились?
– с детским первозданным ужасом, охватившим ее неожиданно, вздрогнув, спросила Елена. Уже и жалея, что связалась с дураком.

– Да ты не бойся!
– успокоила ее Полозкова. Они вообще-то ничего мужики, и Мотя этот, и Гриша. Нет, они не с детства, тут и нету таких-то. Мотю позапрош-лым летом в драке молотком по черепу саданули, ну вот и... Отбили что-то в мозгу. Парень, что ударил его, сидит, а Мотя у нас теперь больше года. Сначала-то женка жалела его, сюда не отпускала, да вот беда: уйдет куда из дому, а после обратно дорогу не может найти, иной раз по трое суток бродил, сам не зная где. Ну, вот и к нам, тут немножко выправился, но домой покамест не отпускаем. Ну, а Гриша, этот сильный мужик, главная наша сила, у этого свое: пили мужики пиво, да при этом цвыкали, - выделила Полозкова голосом, - что-то в кружки, какую-то дрянь, видать, и нацвыкался Гриша, силъно свихнулось в нем что, не знаю уж, там, - опять подала голос с кивочком, мол, сама понимаешь, - но он все равно поумней Моти будет, сама увидишь - денег требует. А по том сразу теряет их или Петр Николаич отбирает. Ты Мотю покорми - и ладно.

– Xорошо...
– тихо откликнулась Елена: отступать было поздно.

Мотя дровосеком оказался слабъм. Недолго помахав колуном, вытирая со лба грязные капли пота, то и дело садился на чурбан.

– От-до-хну, - по складам говорил.

– Да ты же еще ничего и не сделал!
– убеждала Елена.
– Ну давай еще-то поработаем, Мотя! А я тебе гороховый суп сварю, картошечки поджарю!

Суп был - гороховый концентрат, но получился он довольно вкусным. Мотя, поев, торжественно проговорил:

– Суп!
– И снова: - Суп!
– картошки и есть не стал, попросил вторую тарелку супа, молча поднеся ее к кастрюле.

Потом взял колун. Работа явно пошла веселее. Елена с Полиной подносили ему чурбаны, убирали поленья, тут же складывая их на дворе в ровную, аккуратную поленницу, дело пошло почти весело. Глядя на лицо Моти, "почти человеческое", как она с опаской подумала про себя, Елена пыталась определить: что же там, внутри у этого "почти человека", неужели он действительно уже не способен ничего понять, ни в себе самом, ни в другиx, ни в жизни?..

Все эти годы жизнь Елены была трудной: довольно равнодушный ко всему, кроме своей работы и футбола, муж, двое детей, вечная гонка по магазинам, директриса, которая была совершенно убеждена - она, Елена, метит на ее место, и преследовала своими придирками....

Потому стала она нервной "до ужаса", как призналась сама себе потихоньку старея. И уже меньше мучаясь однообразием будней.

Но сейчас, когда она смотрела на провалившегося в забытье Мотю, Елена ощутила, как что-то бьется в ней, требуя выхода, и снова этот первозданный ужас мгновеньями приподымает волосы. Она украдкой, быстрым, почти воровским взглядом смотрела на Мотю - и боль толчками расшевелила, разогревала ее сер-дце. Ведь он был нормальным, обыкновенным человеком! Жил, как все живут, плохо ли, хорошо ли - вероятнее всего, плохо, как живут почти все вокруг: пил, ру-гался... Но он все-таки жил, его разум служил ему. В эту минуту Мотя что-то замычал, приподнялся, глаза его, мутные, белые, походили, бессмысленно озирая окружающее... Но тут что-то мелькнуло в них, дрогнуло, он встал на подрагивающих ногах, увидел Елену - и, приподняв руку, погрозил ей пальцем:

– Дрова... Дрова! Не буду... Пойду!

Он ударил по чурбану разбитым сапогом, противно, тоненько вскрикнул от боли и, припрыгивая и подвывая, оглядываясь, продолжая грозить пальцем, почти убежал.

Елена растерянно смотрела ему вслед: чем она его обидела? Что все время подгоняла?..

Резким голосом кликнув младшую сестру, она безоговрочно втянула ее в тяжелый труд: сами начали разделывать дрова. Но дело почти не подвигалось. К вечеру сестры опять едва не подрались: Полина капризничала, Елена пронзительно и зло кричала. Потом помирились. Затем Елена решила опять идти в дурдом - уже за Гришей.

Полозкова отдала Гришу на два дня. Гриша был на вид вполне нормальный человек, лет немного за тридцать, в военного образца штанах, фуражке и выли-нявшей, но сравнительно чистой ковбойке в синюю и красную клетку. Полозкова предупредила Елену, что Гриша обязательно требует денег и "надо его уважить", а там, мол, дальше сами глядите. Елена не вполне поняла ее, но уточнять, что значит "сами глядите", не стала.

Гриша, подбоченясь, хмуро осмотрел гору распиленных дров.

– Десять рублей, - буркнул вполне осмысленно.

Елена поразилась, что таких здоровых, вполне нормальных мужиков держат в дурдоме - и кивнула.

– Ладно, Гриша, давай начинать.

– Десятку, - опять буркнул Гриша.

– Да отдам же я тебе, Гришенька, не бойся ты!

– Десять рублей, - изо рта Гриши поползли пузыри.

Перепугавшись, Елена вбежала в дом и через минуту принесла деньги. Бережно приняв бумажку, Гриша осмотрел ее со всех сторон и, проколов гвоздем, прикрепил к стене сарая. После этого начал работу. Время от времени подходя к сараю, он любовно поглаживал пришпиленную к стене десятку. И снова продол-жал колоть дрова.