Чтение онлайн

За окном кто-то мелькнул, и Семен протер поспешно ладонью стекло.

— Паршивчик, язви-то яво!

— Ты это на кого? — не отрывая от заделья глаз, спросила Марфа.

— Да на кого… На Шмакодявку.

— А чё тако-то он тебе?

— Да ничего. Мне чё он, — сказал Семен, помедлил, а после добавил: — Изодранный весь. Был бы кобель, зараза, как кобель, а то, туда-сюда-яво-в-полено, шавка не шавка, крыса не крыса… Нет, ты подумай-ка, и он на свадьбу.

— Ой, Боже мой, да пусть потешится. Тебе чё, жалко?

— Да мне-то… Безтолку ведь только. Хоть бы таскал с собою тубаретку. Сучки-то все в Ялани, как на грех, его раз в пять рослее, то и в десять. Пока прицеливаться да подпрыгивать, холера, будет, какой-нибудь кобелина разорвет, как рукавицу. Такому вон, как бригадирский Гитлер… как Жорка Костин ли… чё разве стоит. В пасть ухватит, жамкнет, выплюнет, выплевывать чё если там еще останется, и откобенилась собачка.

— Ну разорвут дак разорвут. Хоть хлеба меньше брать понадобится, чё уж.

— Кошка Наташкина вон — с ней бы договаривался, если уж шибко так зудит. Она его и от кота-то вряд ли сразу отличит… еще бы муркал, — сказал Семен, а после паузы продолжил: — Да, а до хлебца-то великий он старатель. Хрен бы знал, куда в ём там и лезет… поболе жрет, чем взрослая свинья.

Семен — человек совершенно чуждый промыслам, как рыбной ловле, так и охоте, но всю свою жизнь страстно мечтающий на удивление и зависть мужикам-односельчанам завести такую собаку, которая сама бы, без подсказки, таскала ему из тайги птиц и зверьков, а он, Семен, только и знал бы, что обдирать и выделывать, поплевывая, шкурки да аппетитный суп варить из дичи. Из разных мест и от самых знаменитых сук привозил Семен хваленных-расхваленных щенков, но те, подрастая и матерея, почему-то все и всегда выказывали большую склонность к дармовому хлебу, чем к охоте, словом, превращались, по выражению хозяина, в «обычных, мать честная, полудурков». Последнего — Шмакодявку, как окрестил его Чекунов Костя, — подарил Семену за пятьдесят рублей в Елисейске какой-то мужик, «добытчик с виду», поплакав и рассказав, как Жгутик, так кобелька он этого представил, передавил вокруг города на сто километров в радиусе всех норок и соболей поголовно. «Дак а пошто же продаешь-то?» — спросил резонно мужика Семен. На что ему ответил тот не менее резонно: «Да сесть боюсь — пушнина нонче, сам ведь понимаешь… а у меня чердак уж от нее ломится». В Ялани Жгутика как подменили: ни соболя, ни норки он искать не захотел, зато скоро перевел чуть ли не всех котов, не трогая хозяйского и кошек почему-то — тех щадя, за что и получил в зад заряд дроби от неизвестного.

— Семен, — позвала Марфа.

— Слушаю вас, — откликнулся Семен.

— Завтра проси у бригадира коня и поезжай.

— Куда?!

— За кумом, как куда.

— Ты чё, баба, белены объелась! На мне же нитки не будет сухой, как только сунусь… В гроб загнать решила, чё ли?

— Дождевик возьмешь.

— Ага, пустая голова! Да это ж не в уборную тебе спалкать, а — шутка ли в деле — двенадцать километров… Дождевик-то твой — спасет тот разве?!

— Ну, Семен, ну не спасет, но зато кума привезешь… Двенадцать километров — не сто же… Без кума, сам же все тростишь, и гулянка не гулянка. Лучше не спорь со мной.

— Ага, найди такого, чтоб с тобой поспорил. Перетолчешь — мельче, чем в ступе. Пропади пропадом это и Чалбышево! Стояло бы на тракту — и горя бы не знал: сел на автобус бы — и там! — и любо б дело.

— Кто ж виноват?

— А я виню кого, ли чё ли?

— Поедешь?

— Нет.

— Поедешь.

Послезавтра Марфе исполняется пятьдесят пять лет, и ей очень бы хотелось, чтобы на вечеринке, ею затеваемой, присутствовал обязательно их кум, Мешалкин Павел Денисович, житель деревни Чалбышевой, переехавший туда, женившись, из Ялани, большой мастер на шутки-прибаутки, славный запевала и любимец баб.

— Все! Не поеду, зря не балабонь.

— Я не балабоню, а говорю русским тебе языком: поедешь.

— Твоим русским доски бы строгать на пилораме. Или золу из печки выгребать вон… Не поеду.

— Поедешь.

— Ой, ну ладно, отстань, отвяжись… Завтра будет, завтра и поговорим. Ты сколько куриц зарубила? — поспешил сменить тему Семен.

— Двух петушков молоденьких да ту, старую, плешивую. Все равно уж не неслась. А чё, не хватит, что ли, думаешь?

— Да я откуда знаю. Хватит, наверно. Не до Рожесва же гулять-то собирашься. Так можно и скотину всю сожрать. Сколько тут будет-то?

— Ну сколько… Да немного. Человек двадцать — так. А если кума… Поедешь?

— Не поеду.

— Если привезешь кума с кумой, то — двадцать два. Только едва ли она по такой непогоди-то захочет. Засухо-то силой никакой ее из Чалбышевой не вытянешь. Но ты уж постарайся там, поуговаривай.

— Тьфу!

— Восемь мужиков и четырнадцать… нет, двенадцать баб… да мы с тобой. Наташку не позвать, дак потом сплетен злых не оберешься.

— Нас-то чё считашь. Может, кто не придет?

— Как это?!

— Мало ли… я просто…

— Да брось ты — не придет! Кому чё дома-то счас делать? Я все боюсь, не заявились лишние бы.

— Как это — лишние? Без приглашенья-то?

— А совести-то у некоторых людей… найдут заделье — и припрутся. Гнать же не станешь.

— Ну и пусть приходят, хоть вся Ялань пускай нагрянет… Спать я пойду. Постелено там?

— Ты чё?! Время-то — пятый час…

— Ну дак и чё?

— Дак ведь заспишься.

— А ты не бойся, не засплюсь. Постелено?

— Да кто тебе там постелил… Сейчас, закончу вот…

— Стели. А я пойду пока из бочки воды вычерпаю. Поди, уж полная там набежала — лило весь день.

Марфа, взбив подушки и перину, постелила в горенке постель, после чего собрала с полу в прихожей, где работала, разлетевшийся пух, взяла таз и ведро и понесла все это в амбар.

В дом муж и жена вернулись вместе.

Снимая у порога калоши и стряхивая с головы и с плеч капли дождя, Марфа ворчит:

— Это чё ж такое, батюшки. Небо, видно, прохудилось. Льет и льет, льет и льет. И до каких же портак оно будет?.. Видать, до снега.

— Да, — говорит Семен. — В такую погоду путний хозяин и собаку со двора не выгонит.

— Ты это о чем?

— Да не о чем, а о собаке. Ты куриц счас будешь опаливать?

— Ну а когда?

— Опаливай, опаливай. Я спать пошел.

— Иди спи. — Марфа взяла с табуретки ощипанную курицу и подалась с нею на кухню. — Тронулся уж… в четыре часа дня спать ложиться.

Семен, стоя в другой комнате перед кроватью, замер со стянутой на голову рубахой, дослушал то, что говорила Марфа, и, бросая рубаху на заваленный выстиранным, но не отглаженным еще бельем стол, ответил — себе, скорее, чем Марфе:

— А чё еще… в такую хлюзь? Не бабочек же ловить.

Падая в постель и скрипя пружинами кровати, Семен не расслышал, что прокричала ему с кухни Марфа. Устроившись удобнее, переспросил он:

— Чё ты там?

— Я говорю, кино по телевизору сёдня какое-то.

— Какое?!

— Любовное, говорят.

— Ну и хрен с ём, с кином. Все равно света Мишка вам не включит: деньги в колхозишке давали.

Семен уже дремал, когда Марфа, справившись с делами по хозяйству, разделась в темноте и перелезла через него на свое место — у стенки.