Чтение онлайн

И не только лес, не только солнце, но еще кто-то нежный долго целовал ее закрытые глаза и улыбающиеся трепетные губы.

Где-то в стороне совсем недалеко прогудела электричка.

Пьяненький дед Трофим вошел в избу с мороза, скинул тулуп и, боком, боком, с ходу завалился на кровать. В шапке и валенках.

— Опять набрался, таратор! — незлобно сказала старуха, поставила на стол самовар и подкрутила фитиль в лампе. — Где был-то?

— У Прокофья.

— Шапку-то сыми… У Прокофья… Не настираешься на тебя!

Дед приподнял голову с подушки, снял шапку и лихо швырнул ее на пол.

— Вот-вот, шуми!

— Шумлю, старая, шумлю.

Дед подумал, что бы еще сделать для шума, сплюнул на пол и сложил на груди руки.

— Пошуми у меня, пошуми! — Старуха наливала чай. — У Прокофья он был! А валенки хто сымать будет?

— Ой, старуха, не могу, стягавай сама…

— Шарик будет сымать? Тоже шляется нивесь хде по морозу. Ну, подавай ногу.

Трофим покорно выставил ногу. Старуха дернула и чуть не упала вместе с валенком. Валенок легко слетел с голой ноги.

— А где ж портянка-то, хрыч?

— Чаво?

— Чаво-чаво! Я говорю, портянку-то куда задевал?

Старуха заглянула в валенок — темно. Перевернула и тряхнула — пусто!

— Портянку-то съел, што ли? Неслух, где портянка? Платки все перетерял, теперь за портянки взялся. — Старуха ткнула старика валенком в плечо.

— Ой, не шевели, мать… Может, вместо платка в карман сунул?

— Вместо платка! Так бы вот и треснула! Давай вторую ногу, ирод!

Старик покорно выставил вторую.

— Ой, больно, мать, не дергай! Там мозоля у меня. Ой, ой!

Старуха дергала-дергала, тянула, и дед чуть не рухнул с кровати.

— Во накрутил, стервец! Да никак тут обе портянки-то? Дед, ты слышь? Намотал обе портянки на одну ногу. Вот, нестаделух!

— Цела, — сказал довольный дед, — а и хрен с ней!

— Ты штой-то хреновину порешь? Иди, чай пей.

— Не могу. Сюды подай!

— Совсем старый гриб стал! Не можешь, так не нализывайся! Стар уж больно стопки-то считать!

Старик почесал под рубахой заросшую седую грудь, слушал. Любил, когда старуха вот так ворчит, — живет еще, значит.

— Мать!

— Ну што тебе? — Старуха наливала кипяток из самовара в чайник.

— Я вот што хочу сказать. Давеча-то у Прокофья выпили мы с Евсеем, значит. Ты слухаешь?

— Слухаю. Сахар-то класть? Али вприкуску?

— Пососу! Так я говорю, выпили мы и в разговоре вот чему вывод сделали. Ты слухай!

— Слухаю, слухаю. Выводи вывод. — Старуха поднесла чашку. — Ну, поднимись, увалень!

Старик приподнялся на локтях, отвел бороденку, глотнул горячего.

— Ах, хорошо. — Сделал еще глоток и вновь отвалился.

Старуха подвинула табуретку и поставила чашку.

— Не сверни локтем-то. — Села за стол, налила в блюдце. Оба локтя на столе, блюдце у рта. Дует, дует. Подобрела. — Ну, што вы с Евсем еще порешили?

— Сады надо сажать! По всей деревне! Сады! Всем уделять сады и нам тож.

— Зачем тебе-то сад? Детей не осталось. Сами-то не доживем, пока сад вырастет. Кому он нужон будет?

— Все равно пусть дерева растут! Деревня-то голая. Идешь, как полем. Не дома, а сараи. Украсить деревню надоть! Из-за налогов все вырубили, а теперь пусть растут, нихто с них пошлин не будет брать, с яблонь-то, висят на ней яблоки, нет ли. Расти, дерево! Пусть растут, цветут — все красивше.

— Да дел у тебя других нет, балабол! Эвон сарай почини, крыша-то прохудилась, сено мочит. А то Маньке печь починил, Варваре дверь справил… Всем дыры латаешь, а себе? Забор залатай!

— Заборы, мать, повалим. Мы с Евсеем порешили.

— Я те повалю!

— Ежели у каждого дома будет сад — заборов не надоть.

Сидит за столом и пьет чай вприкуску. Тянет горячий с блюдечка, дует на индийский. Вкусный чай, сладкий. Кусочек тает за щекой, сластит воду. Ни одного зуба во рту, а вприкуску. Помочит сахарок — и в рот. Причмокивает.

Старик смотрел в потолок. Сучки, задоринки — все знакомо. Вон две мухи — тоже старые.

— Мать!

— Ну, што тебе, таратор?

— Мы еще с Евсеем вывод вывели…

— Я бы вас с Евсеем вывела на двор и выпорола бы.

— Ты слухай!

— Слухаю, слухаю.

Старик погладил бороду, ища слов на потолке. К двум мухам подползла еще одна.

— Ну што вы еще с Евсеем вывели?

— Мухи оживают. Весна скоро.

Старуха прыснула в блюдце.

— Вас с Евсеем…

— Нет. Это я на потолке…

— Фу, балабол. — Старуха подкрутила фитиль в лампе. — Сказывают, скоро к нам свет прибудет. Столбы уже тянут. Петровна в городе узнала.

— Протя-я-нут и в нашу глухомань, — сказал дед. — Ежели антобус до нас доехал, шасе сделали, то и столбы вкапают. Только светить-то будет некому. Молодежь-то теперь не заманишь сюды. А мы уже в огород смотрим. Старики да старухи…

Помолчали. Ходики стучали на стене. Кот мягко спрыгнул с лавки.

— Чай-то пей, остынет.

Старик скосил глаз на табуретку. Было лень, но приподнялся, сделал пару глотков и снова отвалился.

— Так вывод-то слухай.

— Ну?

— Порешили мы канава копать.

— Это еще на черта?

— Порешили осушить дорогу в деревне. Сама же по осени тонешь, чтоб к Петровне перейти через дорогу. Порешили, чтоб у каждого дома была канава, штоб каждый у своего дома рыл и тянул к другому. Всех заставим. Вот и высушим улицу.

Старуха прыснула в блюдце.

— Ты Захариху заставь! Посмотрю я на нее в канаве. Заступом так тебе даст, што сам в канаву вроешься! А Алексеевна, ха-ха, ой, не могу! Ей в могилу скоро, а он ей — канаву рыть! Девятый десяток стукнул в крышу, с печи не слезает. Нужна ей ваша канава!