Чтение онлайн

— Пардон! — крикнул Великий Маг, приходя в воодушевление: на кровати уже нежилась обнаженная женщина с роковым взглядом и без всяких лишних песьяков и раковых опухолей.

— Вот теперь все, что нужно! — улыбался Маг. — Не то что в прошлый раз, когда я создал женщину без бюста и вдобавок лысую. У этой никаких недостатков, а уж бюст — в избытке. Ну, как? — Он с надеждой поглядел на Автора. — Любуетесь?

— Любуюсь, — печально сказал тот. — Но должен вас разочаровать. Видите ли… дело в том… как бы вам объяснить…

— Вам что? Не нравится? — вышел из себя Маг, уничтожая красоты. — Какого черта вы мне морочите голову? Люди соглашались и за меньшее: за бесплатную путевку, за запасное колесо для машины… Вы, часом, не Вечный Жид?

— Не вечный, — отвечал Автор с грустной интонацией. — Но на что соглашались люди?

— Хернёй не заниматься, — сухо сказал Маг и выругался по-волшебному. — Вы — мазохист? Взгляните сюда!

Он протянул руку, указывая в окно на двор.

— Прелесть! Всю жизнь так будете жить? Не завидую.

Автор развел руками.

— Не вижу способа…

Маг перебил его, сразу переходя на «ты»:

— В общем, вот что: пеняй теперь на себя. Ежели что, то ты предупрежден. Прощай, гражданин Лапенков!

— Прощайте, гражданин Скукин.

— Что?.. Как ты догадался?

Автор потупил взор.

— Вы уж ТАМ нас, гениев, совсем за дураков принимаете.

Великий Маг оглушительно скрипнул зубами и вышел через окно.

Автор спал неспокойно. Едва заметные подергивания выдавали отчаянную борьбу, которую он вел во сне. Ловко накинутый аркан сдавливал горло, Великий Маг волочил его по Красной площади. Прохожие плевались зубными коронками, показывали языки. Тут же на Лобном месте вершилась расправа. Задастая богиня в красной мантии и с повязкой на глазах держала в одной руке плетку-треххвостку, а в другой — початый пряник. Преступники, стоявшие с понурыми головами, подходили, откусывали положенную крошку от пряника и удалялись восвояси, а тот, кто стоял и сверлил глазами повязку на лице богини, получал удар плеткой, а затем палач в красной маске с двух-трех ударов отсекал ему голову романом «Как закалялась сталь».

— Этого вне очереди, — сказал Маг, выводя Автора на Лобное место.

Неизвестно откуда появился маленький прыткий человечек в желтом смокинге, по всему видно — журналист. Он стал теребить Мага за штанину.

— А может, мы его — того? Ко мне? Я ему почитаю свои вещи — пускай помучается?..

— Нет. Таких лучше сразу… Начинай! — крикнул он палачу.

Последние фразы Автор уже додумывал в полном сознании, очнувшись на середине сна и не желая упускать интересного сюжета. Но сюжет дошел до крайней точки: терять голову не хотелось, а иного выхода Автор не видел. Вполне приемлемое продолжение могло найтись вновь только в сфере «подпольного кино» сновидений, ведомого туманными мотивами свободного «хеппенинга». Автор закрыл глаза, мысль его сосредоточилась на плахе, словно в ней заключался ответ…

На листе бумаги нарисован человечек. Голова изображена кружочком, туловище — неровным эллипсом, руки и ноги — палочки с пятью ворсинками на каждой. Это Лапенков. Рядом портреты его закадычных приятелей — Генки, Альки и Женьки. Они также состоят из кружочков и палочек. В руках у них палочки потолще — мечи. Вокруг — пестроцветные деревья, дома с курящимися трубами, в густых кустах прячутся враги. Нет, это не кусты — враги побеждены в бою и справедливо исчирканы карандашом. Неподалеку — танки с предлинными зеббами. Тоже зачеркнуты.

Женька делает выпад, но я его отбиваю.

Потерь среди нас нет, но есть приобретения. Например, у меня на указательном пальце вздулся огромный желвак. Лето кончается, поэтому я вскоре вернусь домой, в город, с перебинтованной рукой, с «ячменем» в глазу, с дурным настроением и страхом перед началом школьных занятий. Тогда на одном из уроков я вновь незаметно нарисую в тетрадке себя и своих друзей. Уже отчетливо проступают лица, мы становимся непохожими…

Почем килограмм воспоминаний? А кто торгует килограммами? Так тяжело найти свой собственный грамм, гран, свою грань. Хорошо, если гран настоящий, грань не затерта в этом скопище чужих и чуждых граней. В раковине, с трудом вытащенной со дна, не жемчуг, а комочек грязи. Ей не грозит расставание с морем. Хорошо быть комочком, пусть даже грязи, он естествен, неуязвим, безбрежен в среде себе подобных. Бессмертен…

В плахе заключался ответ. Твердый, конечный, как восклицательный знак: точка отделена от линии коротким промежутком, как бы подытоживая самое себя. Она неплоха, эта плаха, она восхитительно хороша, она совершенна. Кружочек расстается с эллипсом и с палочками, прошедшими свой жизненный путь. Торжество геометрии.

Автор проснулся вялый и потный. Ему снились очертания изломанных фигур, какие-то пятна и еще что-то, чего он не мог уже вспомнить. Он долго пил слабый чай, попробовал закурить, но во рту стало так противно, что он с отвращением швырнул сигарету в ведро, стоявшее в углу. Взглянул на себя в зеркало и остался недоволен. «Вот след медведя…» С такой рожей, конечно, никуда не попрешь. Больше придумать было нечего, он отыскал в бедламе ручку и вырвал лист из конторской книги.

Рост: полтора-два метра.

Лоб: густой, вьющийся.

Нос: прямой, орлиный.

Глаза: неразборчивые.

Зубы: о зубах ниже.

Шея: веселая, дружелюбная.

О зубах я обещал рассказать ниже, но ниже у меня есть и более интересные части. Например, ноги. Ну, что сказать о ногах? Их у меня ни много, ни мало… А впрочем, не все ли равно? Расскажу лучше об ушах. Уши, на мой взгляд, даны не для того, чтобы щеголять ими, а для слушания музыкальных произведений. Я отвечаю им преданной заботой, каждый день стираю их и выковыриваю серу которая идет на спички. Спички, правда, не столько горят, сколько воняют, но ведь это первые опыты, к тому же об ушах не спорят.

Вот все, что я о себе хотел сказать. Передаю теперь слово своему другу Великому Магу, или, как я его любовно называю, Шарлатаниусу.

Я вот что хочу сказать: пора кончать с Лапенковым! Хватит. Размусолил тут сочиненьице, миф, видите ли, сочиняет! То есть пусть, конечно, но простите, где же тут литература? Кто станет читать эти полуграмотные вирши? Ну, я прочел. Даже понравилось. Да только зачем так выпячиваться? Кому это нужно? Для простого человека это белиберда, абракадабра, так сказать. А эстету это вообще ни к чему, он сам свое выпятить сумеет. Что ему Гекуба? Или вот пораженчество… Ладно. Я даже и не против. Пишет человек, пускай пишет, лишь бы не в рабочее время. Не нравится ему у нас жить, вот и пишет, сублимирует. Ему, может, так кажется, что до него никто еще так не писал, что форма у него о-ё-ёй, что стиль вдохновенный, гений, мол, да и все дела. Ежели ему теперь кричать, что так, мол, писать нельзя, что это ни на что не похоже, ему и в радость — это получше другой похвалы. А я иначе скажу: хорошо, скажу, пишешь, да не очень. И до тебя так писали. Детство вспоминаешь? Так и до тебя вспоминали. Свалка, говоришь? И без тебя знаем. В общем, брат, не выйдет из тебя гения. Да что там говорить! С ним порядочный гений и говорить-то не станет. Такие дела. Ты б мне лучше ответил, а на какую такую гениальную зарплату ты своих детей кормить будешь? Молчит гений. Как йог молчит. Вы вот, может, тоже думаете: дурак Скукин, косноязычен Скукин. Напрасно. Я в кабинете-то иным языком говорю. А кто-то считает: Иудушка Скукин. Ну, уж если я Иуда, — то Иуда Маккавей!..

В общем, пора кончать с Лапенковым! Пора.

Нечто вроде эпиграфа: Глаголом жгу в чужом мозгу.

Проблема художественных натур — одна из труднейших и щекотливейших проблем в современном мире. Как вовремя опознать и обезвредить художника? Над этим вопросом ломали головы представители не одного поколения. Прошли времена, когда художника хватали по первому подозрению и лишали способности к творчеству при помощи замуровывания, четвертования или кастрации. При теперешних до нелепости гуманных законах столь простой и действенный метод исключен из практики здравомыслящей части человечества. Поэтому нужно не причитать об ушедшем золотом веке, пуская слюни, а, засучив рукава, браться за дело в поисках новых возможностей борьбы. Сегодняшний художник — это уже не прежний мечтательный юноша, отрешенный от всего земного, которого легко было отличить от нормального человека и принять соответствующие меры. Сейчас ему свойственна умелая адаптация и защитная мимикрия. В этой связи не лишне отметить, что чем более изощряется методика преследования, тем более искушаются в хитростях ее объекты. Казалось бы, сражение обречено вестись вечно, с успехом 50 на 50. Но догматики просто забывают о том, что полная эластичность, приспособленность и неуязвимость превратили бы художника в его противоположность, то есть в человека нашего лагеря. Отсюда ясна необходимость конструктивного рассекречивания слабых сторон артистического индивида, которых у него, при условии его подлинности, не может не быть. Разберем несколько стержневых моментов в общей структуре врага. В первую голову, художнический темперамент определяется извращениями в области секса: однополая любовь, всевозможные изыски в постели, а кроме того, мастурбация — первый признак индивидуализма, преувеличенный страх перед импотенцией и прочие другие тонкости. Развратное и гнусное чудовище, художник падок на лесть, сочетает скрытую неуверенность в себе с повышенно громкой бравадой самооценок, завистлив, мнителен, болезненно переживает трудности адаптации, несдержан в эмоциях, нервозен, пуглив, быстро переходит от одного душевного состояния к другому, психически неустойчив, привержен к наркотикам, недоверчив, любопытен, сластолюбив, злопамятен, безмерно самолюбив, надменен, кичлив, неразвит физически, ленив, нечистоплотен, непостоянен в любовных связях, болтлив, непрактичен, пошл, циничен, лжив, ехиден, нелюбезен, непочтителен, корыстолюбив, нелоялен, глуп, вероломен, ради красного словца не пожалеет и отца, а также сотни и тысячи менее важных пороков…