Чтение онлайн

В Мортоне приятно пахло горящими поленьями, и Мортон выглядел добрым, как бывают добрыми жилища. Стивен вздохнула от чего-то, очень похожего на удовлетворение:

— Господи! Я так рада, что снова дома, Паддл. Я, наверное, в прошлой жизни была кошкой; терпеть не могу незнакомые места — особенно Корнуэлл.

Паддл мрачно улыбнулась. Ей подумалось, что она знает, почему Стивен терпеть не может Корнуэлл.

После чая Стивен бродила по дому, с любовью дотрагиваясь то до одного, то до другого. Но наконец она пошла в конюшни, взяв сахар для Коллинса и морковку для Рафтери; и там, в своем просторном, пропахшем сеном стойле Рафтери ждал Стивен. Он издал короткий странный звук, и его нежные ирландские глаза говорили: «Ты дома, дома, дома! Я уже устал ждать, я так хотел, чтобы ты оказалась дома». И она ответила: «Да, я вернулась к тебе, Рафтери».

Потом она обняла своей сильной рукой его шею, и они довольно долго проговорили — не по-ирландски, и не по-английски, но на тихом языке, в котором очень мало слов, но много звуков и много движений, которые значат больше, чем слова. «Пока тебя не было, я открыл нечто чудесное, — сказал он ей, — я обнаружил, что ты для меня — бог. Такое бывает иногда с нами, скромными созданиями, которые могут познать бога лишь в Его человеческом образе». «Рафтери, — прошептала она, — ах, милый мой Рафтери, я была такая молодая, когда ты явился в Мортон. Ты помнишь наш первый день на охоте, когда ты перемахнул через высокую изгородь в том большом северном загоне? Какой это был прыжок! Он был достоин войти в историю. Ты был такой великолепный, спокойный и собранный. Слава Богу — я ведь была совсем ребенком, и все равно это было так безрассудно с нашей стороны, Рафтери».

Она дала ему морковку, которую он взял, довольный, из руки своего бога и начал жевать. И она смотрела, как он жует, в свою очередь довольная, надеясь, что морковка сочная и сладкая; надеясь, что его чаша невинных удовольствий будет полна через край. Действительно, подобно богу, она заботилась, чтобы он ни в чем не нуждался, смешивала вечернюю порцию корма в его яслях, держала ведерко с водой у его губ, пока он пил прохладную, чистую, вселяющую здоровье воду. Пришел конюх со свежей связкой соломы, которую он развязал и разбросал по стойлу Рафтери; потом он снял красивую красно-синюю дневную попону и закутал его в теплое ночное одеяло. Где-то в дальнем стойле у окна громко брыкался молодой гнедой жеребчик сэра Филипа, требуя ужина.

— Тпру, лошадка! Иди сюда! Хватит лупить по стенам, — конюх заторопился, чтобы услужить гнедому.

Коллинс, выплюнув два свои куска сахара, теперь потворствовал своей нездоровой страсти. Его бока распухли так, что едва не лопались — старый Коллинс раздулся, как воздушный шар, от соломы, вредившей его пищеварению, и от прискорбной нехватки зубов. Он глядел на Стивен белесыми голубыми глазами, которые почти ничего не видели, и, когда она тронула его, он невежливо фыркнул, как бы говоря: «Оставь меня в покое!» Поэтому, мягко упрекнув его, она оставила его грехам и несварению.

В последнюю очередь, но не последним делом, она вышла из дома к двуногому созданию, когда-то правившему этим королевством, но теперь покинувшему конюшни. Свет лампы лился из незанавешенных окон, встречая ее, и она шла на свет. Тонкая золотистая полоса вела прямо на крыльцо уютного коттеджа старого Вильямса. Она увидела, как он сидит с Библией на коленях, сердито вглядываясь в Священное писание сквозь очки. Он пристрастился читать Библию вслух самому себе — печальное занятие. Сейчас он тоже этим занимался. Когда Стивен вошла, она слышала, как он бормочет слова Откровения: «головы у коней — как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера».

Он поднял глаза и поспешно сорвал с носа очки:

— Мисс Стивен!

— Сиди на месте — подожди, сядь, Вильямс!

Но Вильямс обладал упрямством смирения. Он гордился суровыми традициями своей службы, и гордость не позволяла ему сидеть в ее присутствии, несмотря на долгие годы их доброй дружбы. Но, когда он заговорил, ему обязательно надо было немного поворчать, как будто она была все еще маленьким ребенком, что расхаживал по конюшне и скреб свой подбородок, подражая каждому его жесту и выражению.

— Не следовало бы вам заводить лошадей, мисс Стивен, если вы убегаете и оставляете их, — ворчал он. — Рафтери за эти дни извелся весь. Я говорил с этим Джимом, которого вы так высоко ставите! Этот молодой нахал мне так отвечал, будто у меня уж и права нет высказать свое мнение. Но я ему говорю: «Вот погоди, парень, — говорю, — ужо дойду я до мисс Стивен!»

Вильямс так и не мог окончательно покинуть конюшни и никогда не удерживался от придирок, когда заходил туда. Хоть он и отошел от дел, но его не сломила даже старость, и конюхи ощущали это на своем опыте. Стука его тяжелой дубовой трости по двору было достаточно, чтобы Джим и его подчиненные летели прятать свои гребешки и кисти подальше с глаз. Любой беспорядок Вильямс видел безо всяких очков. «Конюшня здесь или свинарник, что-то я не пойму!» — это было теперь его обычное приветствие.

Его жена ворвалась в комнату с кухни:

— Садитесь, мисс Стивен, — и она смахнула пыль со стула.

Стивен села и поглядела на Библию, лежавшую на столе и все еще раскрытую.

— Да, — кисло сказал Вильямс, как будто она задала вопрос, — вот теперь только и дела у меня, что читать про этих небесных коней. Хорош конец для такого, как я! А ведь я был на службе у сэра Филипа Гордона, под которым ходили самые лучшие лошади, что ни есть в этом графстве, да и во всех прочих графствах! И не верю я в этих коней, у которых головы как у львов, и которые дышат огнем и серой — все это против природы. Кто бы ни написал это Откровение, в конюшне он, видно, ни разу не бывал. Да и вообще я в небесных коней не верю — не будет на небе никаких коней; и ничего хорошего там не будет, судя по тому, что тут написано.

— Удивляюсь я на тебя, Артур: так непочтительно говорить о такой книге! — серьезно упрекнула его жена.

— Ну, по части лошадей это уж точно не циклопедия, — ухмыльнулся Вильямс.

Стивен смотрела то на одного, то на другого. Они были старыми, очень старыми, они быстро близились к своему концу. Совсем скоро их круг замкнется, и тогда Вильямс сможет сам прочитать лекцию апостолу Иоанну насчет этих небесных коней.

Миссис Вильямс глянула на нее с извиняющимся видом:

— Простите вы ему, мисс Стивен, он совсем уже как ребенок стал. Ничего хорошего он в Библии не читает, а только про колесницы там разные и тому подобное. Про лошадей — вот это он читает, а потом еще и не верит, страх один! — но она смотрела на своего супруга материнским взглядом, нежным и терпеливым.

И Стивен, видя, как они сидят вместе, могла представить их такими, какими они были когда-то, в безмятежные дни их юной пылкости. Ей казалось, что она взглянула сквозь многолетнюю пыль, и увидела очертания той девушки, что медленно шла по тропинке, когда за ней ухаживал молодой Вильямс. И, глядя на Вильямса, стоявшего перед ней, дрожащего и согбенного, она видела очертания молодого человека, такого решительного и симпатичного, склонявшего голову набок, когда он шел по этой тропинке, шептался и целовался с девушкой. И потому, что они были стары, но не были разделены, сердце ее болело; не за них, а скорее за саму себя. Ее юность казалась такой заржавелой в сравнении с их почтенным возрастом, ибо они были неразделимы.

Стивен сказала:

— Пусть он сядет, я не хочу, чтобы он стоял, — она поднялась и подставила ему свой стул.

Но старая миссис Вильямс медленно покачала седой головой:

— Нет, мисс Стивен, не сядет он при вас. Прошу прощенья, но это Артура обидит, если его заставить сесть; он будет думать, что теперь уж точно его службе конец пришел.

— Не нужно мне садиться, — заявил Вильямс.

И Стивен пожелала им спокойной ночи, обещая вскоре зайти еще; Вильямс заковылял по дорожке, которая сейчас золотилась от края до края, потому что дверь коттеджа была широко раскрыта, и свет лампы струился по дорожке. Снова она обнаружила, что идет на свет лампы, пока Вильямс с непокрытой головой стоял и провожал ее взглядом. Потом ее ноги снова оплели тени, когда она пробиралась под деревьями.