Колодец в небо
Шрифт:
В довершение всех несчастий оказалось, что и на восьмом беременности ужасно хочется секса. Я и не помнила, чтобы в мою первую беременность со мной было хоть что-то подобное. Тогда у нас с мужем была нормальная жизнь, которую время от времени, угрожая выкидышем и опасностью для плода, пытались категорически запретить монстроподобные тетки из женской консультации. Тетки от подобных запретов кайф ловили. У них на лице написана собственная сексуальная неудовлетворенность и желание отомстить всем и каждой, у кого было иначе.
По юной глупости и трепетному отношению к грядущему материнству я тогда намеревалась следовать строжайшим врачебным запретам, да с Никитой разве можно было подобной глупости следовать. Недели две мы всячески изощрялись, старательно заменяя запрещенные действия их многочисленными вариациями, пока не поняли, что от наших творческих экспериментов выкидыш может случиться куда быстрее, чем от нормальной любви. И любили друг друга до самых родов и буквально через несколько дней после выписки из роддома, благо Димка родился так естественно и легко, что никаких препятствий для этого не было.
Все происходящее казалось в ту пору настольно нормальным, что мне и в голову не приходило думать, как обходиться без этого. После в безмужней своей жизни я научилась обходиться без такой любви, тщательно заменяя ее случайными суррогатами и подавляя желание бесконечной работой. Чем можно заменить нормальное желание теперь, я понятия не имела… А заменять чем-то надо, иначе в итоге моей девочке может достаться не нормальная мама, а от собственной неудовлетворенности съехавшая с умственных орбит тетка. Но как заменить, когда заменить для меня Никиту невозможно? Кем? И как?
Ладно, будем переживать все неприятности по мере поступления. Тем более что раскалившаяся от подогревов думская «Ауди» уже подруливала к Маринкиному дому. Приехали.
В Маринкиной квартире вся жизнь клубилась не вокруг чудесным образом спасшегося Игорька, который, утомившись, заснул прямо в кресле, и не вокруг его переволновавшихся мамы и бабушки, и даже не вокруг случайно забредшего в гости недавнего олигарха. Жизнь в этой квартире, как всегда, клубилась вокруг единственного центра притяжения. Пупом земли здесь в любое время был Маринкин муж Макс. Уверенная, решительная и деловая в своем гинекологическом центре, дома Маринка таяла и мокрым пятном растекалась вокруг Макса, которого, по рассказам Ланы, она слишком долго завоевывала. И завоевала. Было бы что завоевывать…
Завоевание это сидело теперь в стильно, явно Маринкиными усилиями и стараниями отремонтированной кухне-гостиной и, разливая по стопкам явно не первую порцию виски, рассказывало бородатый анекдот:
– Иудеи сорок лет ходили по пустыне. Дошли наконец до Красного моря. Стоят на берегу и не знают, как море перейти. Рядом появляется политтехнолог и говорит: «Ударь посохом по морю, море и расступится!» – «А если не расступится?» – сомневается апостол Павел. «Расступится – не расступится, не знаю, но главу в Ветхом Завете гарантирую!»
Из чего следовало, что не первый час, пока мы даже с мигалками пробирались по занесенной снегом и забитой пробками столице, речь здесь шла не о потерянном и чудесным образом обретенном сыне, а снова о Максе любимом. И о его любимом коньке – политтехнологии. Коньке некогда резвом, но нынче все чаще вынужденном тащить свою пиар-телегу по ставшей наклонной плоскостью вертикали власти, что превратило бедное животное в доходягу, готового в любой момент испустить дух.
Прямые губернаторские и прочие выборы – главную конягину кормушку – вот-вот должны были прикрыть, и Макс теперь явно желал заполучить себе в клиенты пусть и бывшего, но все-таки олигарха.
– Ты не понимаешь! – восклицал политтехнолог, успевший в мое отсутствие перейти с Оленевым на «ты». – Ты не понимаешь, что может сделать хороший политтехнолог! Все! Он может все! Все! Абсолютно. И так было во все века! Думаешь, политтехнологии – изобретение последнего времени?
Лешка ничего о политтехнологии не думал, а если и думал, то обсуждать это с Максом не собирался. Но Максу собеседник и не требовался. Ему требовался потребитель его словесной лавины.
– У каждого великого правителя – от фараонов и наполеонов до нынешних президентов – свои великие политтехнологи. Их основная миссия – легендировать, создавать легенды, сказки, которые внедрять в сознание масс. Каждый великий правитель – это легенда, созданная его легендатором!
– И Клеопатра легенда? – осторожно поинтересовалась у собственного мужа Маринка.
– Клеопатра в первую очередь легенда! Кто знает наверняка, хороша была та баба или так себе. А ночи ее ценой жизни покупали! Что, другую бабу, чтобы потрахаться, найти не могли?! Могли, уверяю вас, и получше, чем та Клеопатра! И кто как не политтехнолог мог так взвинтить цену на обычный секс!
– Я свои ночи ни продавать, ни покупать не собираюсь, – усмехнулся Лешка.
– И не надо! Тебе легендатор для сотворения иной легенды требуется. Легенды о тихом и безвредном для власти Алексее Оленеве. Грамотный ход сейчас снимет все твои вопросы! Ты нанимаешь нас, и мы тебе быстренько все организуем! – подбивал клинья под выгодного клиента Макс.
– Что организуете? – не поняла я. – Кадровый состав генпрокуратуры поменяете? Басманный суд расформируете? Или еще выше чистку произведете? Мозги всей власти разом перепрограммируете, чтоб нелюбимые подследственные олигархи в любимых честных предпринимателей превратились?!
Макс посмотрел на меня с явным недоумением. В этом доме женщины были лишены права голоса. По крайней мере строгая ко всем своим пациенткам Маринка, перед которой и я, и другие мои соратницы по беременности испытывали в клинике трепетное преклонение, здесь лишь беззвучно благоговела перед своим богом пиара.
– Какая чистка? Какая генпрокуратура? Мы будем играть на опережение! – все более входил в раж Макс. – Чего все ждут от выпущенного из тюряги олигарха? Критики властей. Или страшилок про то, как тяжко в Бутырке сидеть было. Народ истомился без подробностей – как кормили, кого подсаживали, не насиловали ли? А те…
Макс многозначительно потыкал пальцем вверх. Я с ужасом перевела взгляд с Лешки, которого этот бессмысленный разговор порядком достал, на Лану. Мы с ней так долго план моральной реабилитации Оленева разрабатывали, ключики подбирали, чтобы замкнувшуюся Лешкину душу отпереть, а этот политпиаровский костоправ вперся, как мясник со своим топором в операционную офтальмолога.
Но мясник, привыкший к своим мясницким методам воздействия на народное сознание, не замечая ни Ланкиных знаков, ни моего брезгливого выражения лица, пропустив очередную стопку, все продолжал тыкать пальцем вверх.
– …они тот же народ, только верхняя его часть. И логика мышления – если им там есть чем мыслить – у них тоже народная. Они же ждут от тебя знака – попрешь против них, уроют, дашь знак, что готов к переговорам об условиях почетной реабилитации…
– …все равно уроют, – закончила за политтехнолога я. Макс окинул меня не самым доброжелательным взглядом, типа «Бабам – молчать!». И Лана, дабы предотвратить назревавший в доме подруги скандал и не дать завершиться полной блокировке Оленева, вступила в разговор.