Чтение онлайн

— Жора, — шептала она, — ты всю войну был со мной в солнце, в дождь, во время бомбежки, в бомбоубежище…

— И когда ты была с другими мужчинами? — не выдержала мама.

— Да разве это были мужчины? Скелеты! Это были скелеты!

Мама смотрела на Жору, обвешанного оружием, и ужасалась.

— Боже мой! Кто такому шалопаю дал столько вооружения?! Мишуня, — говорила она папе, — сними с него пистолет — его нельзя подпускать к оружию!

Дядька хохотал и раздавал подарки из огромного зеленого сундука: маме — немецкую котиковую шубу, папе — полевой бинокль, а мне… Я все ждал — что же мне.

— Черт! — сказал дядька, — ничего тебе нет, ну, ничего!

Он вдруг отстегнул ремень и снял с него маузер в деревянной кобуре.

— На, держи!

Мама замахала руками, папа бросился отбирать, но я уже убежал заперся в туалете. Родители туда ломиться не стали — не хотели поднимать шум при соседях. Я сидел в уборной, любовался маузером и слышал, как мама бранила дядьку:

— Как был шалопаем — так и остался, — вздыхала она.

Вскоре в туалет начал ломиться вечно пьяный сосед Василий, и я вынужден был его покинуть.

Василия закачало:

— Ядрена мать, — проревел он, — еврей с маузером. Манька, — орал он жене, — еврей с маузером!

Я быстро смылся в комнату.

Вскочила Манька.

— Где? Где? Какой еврей?! — вопила она. — Какой маузер? Галлюцинации у тебя, Василий, пить меньше надо!

Мама с папой долго умоляли меня отдать им оружие, хотя бы на хранение. Наконец, я согласился, и мама спрятала его в буфет, между пододеяльниками.

С этого дня жить мне стало радостнее — сталь маузера успокаивала меня. Но мама с папой потеряли покой. Они умоляли дядьку забрать оружие и совали ему под нос статьи уголовного кодекса, обещавшего за хранение нагана минимум десять лет.

Дядька только громко смеялся, рассказывал, как он в короткой рукопашной схватке отобрал этот пистолет у одного немца под Эберсвальде, пил вино, поправлял папаху, поправлял усы, а потом пошел прогуляться по любимому городу. Родной город окончился двором — соседи видели, как папаха его покачивалась в окне Тони…

Вскоре дядю Жору отправили служить в Маньчжурию…

Дядька Даня прискакал к нам на коне, в фуражке, на каждом боку у него покачивалось по сабле. Я не мог оторвать от них глаз.

— Держи! — крикнул дядька, и, не слезая с коня, протянул мне саблю.

— Отдай, паршивец! — закричала мама, но я уже скрылся в туалете.

Оттуда я слушал, как мама отчитывала дядьку.

— Зачем вам дают столько оружия, — говорила она, — вас нельзя к нему подпускать.

Вскоре в туалет постучался пьяный Василий. Я вышел.

— Палундра! — завопил Василий. — Галлюцинации! Еврей с саблей!

— Я же говорю — не пей, — вопила Манька, — сгоришь от горячки!

Дядя Даня успокоил маму:

— Посмотри, какую я тебе привез шубу, — говорил он, — немецкая, котиковая. А тебе, Мишуня — немецкий полевой бинокль… Ну, мне пора! По коням! Тороплюсь на Парад Победы! Буду гарцевать перед генералиссимусом!

И дядька ускакал. Фрося утверждала, что своими глазами видела, как сзади на лошади тряслась Тоня…

Мама спрятала саблю туда же, к маузеру, в пододеяльники.

Всю ночь они с папой не спали. Папа пристально смотрел в окно, в бинокли, регулярно меняя их.

— Что ты там высматриваешь? — спросила мама.

— Тех, кто придет с обыском, — папа был печален. — У тебя, кажется, есть еще брат?..

Дядя Аврух приплыл на подводной лодке, он был морской капитан — золотые пуговицы, золотые погоны и два золотых кортика. Тоня встречала его во дворе, приглашала к себе, но он совершил обходной маневр, прорвался к нам и тут же начал раздавать подарки.

— Тебе, Клара, — начал он…

— …немецкая котиковая шуба, — продолжила мама.

Дядька несколько удивился.

— Тебе, Мишуня…

— …полевой немецкий бинокль, — закончила мама.

Дядька снял фуражку с кокардой и вытер со лба пот.

— Вот что, — сказала мама, — если ты еще вздумаешь дарить ребенку оружие — я тебя им же и убью!

Но было поздно — кортик уже был в моих руках, и я несся к туалету.

Оттуда выходил Василий.

— Еврей с кортиком! — завопил он. — Галлюцинация! Еврей с кортиком!

— Пить меньше надо! — выскочила Манька.

— Два часа уже не пил, — клялся Василий, — вот те крест!..

Мама умоляла дядю Авруха забрать кортик, но тот отказывался, говоря, что кортик — сувенир, что он его экспроприировал у немца, что мама им сможет разделывать куру и что у него таких в Германии — до черта! И уплыл обратно, в оккупационные войска, строить немцам социализм.

— Идиот, — сказала мама, — им так нужен социализм, как нам — маузер!

У меня началась светлая жизнь. Как только мне становилось тяжело на душе — я открывал буфет, раздвигал пододеяльники — и солнце выходило из-за туч. Я стал спокоен, у меня появился аппетит, появились пятерки в табеле, я никого не боялся. У мамы с папой аппетит пропал, и они боялись всех. Три подаренных бинокля вечно лежали на подоконнике и полночи папа проводил в дозоре.

— Мишуге, — говорила мама, — ложись спать, они все равно придут с другой стороны.

После того, как дом превратился в арсенал, родители потеряли покой, их занимала одна мысль — куда деть оружие.

— Мне б не хотелось сесть еще лет на пятнадцать, — говорил папа, — я уже сидел.

— Кто тебя посадит? — говорил я.

— Возможно, ты и прав, — соглашался папа, — возможно, сразу расстреляют.

— Цыпун тебе на язык! — кричала мама. — Давайте лучше подумаем куда деть это проклятое вооружение. Может, засунуть его в стенной шкаф за буфетом?