Чтение онлайн

– Будет тебе земляника, – отвечаю я, сглатывая ком, подкативший к горлу. – Как раз июль, в лесу её полно.

Почему-то после моих слов печаль только сильней окутывает Есения.

***

Первую остановку мы делаем, когда уже переваливает за полдень, а до Соколинска остаётся ехать ещё несколько часов. Как раз к закату должны подъехать к городу.

Спрыгиваю с Одуванчика и раскрываю дорожную сумку, доставая припасённую для лошадей еду. К сожалению, взял я только для своего жеребца, поэтому ему придётся поделиться лакомством с лошадью Есения. Пока скакуны грызут сухари и даже решаются вкусить траву, что растёт вблизи дороги, я подсаживаюсь к Есению, мирно устроившемуся на стволе упавшего дерева. Рядом растёт куст земляники, и я срываю пару алых ягод.

– Есений.

Он срывает травинку и оборачивает её вокруг запястья. Молча протягиваю ему землянику. Есений реагирует не сразу: сначала пытается обернуть травинку так, чтобы та не соскальзывала с руки, а затем, когда она всё же падает на землю, страж уставляется на крупные ягоды, покоящиеся в моей ладони. Есений берёт только одну, внимательно её разглядывает, точно это заморское украшение, а не сладкая земляника. Слегка надавливает на алый плод, выдавливая сочный сок, чьи капли стекают по ладони Есения. На красные потёки, что остаются у него на руке, Есений смотрит с нескрываемым ужасом, и я уже подумываю выхватить ягоду у него из рук, надеясь, что это его успокоит.

Но Есений не даёт мне этого сделать. Он сжимает пальцы посильнее, и земляника лопается, а весь её сок оказывается на Есении: попало и на кафтан, и ему на лицо. Страж приоткрывает рот, и его нижняя губа подрагивает, а руки трясутся.

– Есений? – обеспокоенно спрашиваю я, бросая другие ягоды на землю.

Грязной рукой он хватается на голову, пачкая волосы земляничным соком. Он часто дышит, пальцы его второй руки сжимаются в кулак, на лице застывает немой ужас. Я ничего не успеваю предпринять, как Есений шепчет:

– По миру запоёт колыбельная тьмы мертвецов.

После чего он убирает руку от головы и неуклюже трёт глаза. Из его слов я мало что понял, но спрашивать бесполезно: ответа всё равно не последует. А вопросов у меня много. Что такое колыбельная тьмы мертвецов? Как она запоёт? И когда?

– Есений, – зову я, хватая стража за ладони и осторожно отлепляя их от его лица. – Есений, пожалуйста, посмотри на меня, – когда голубые глаза действительно одаривают меня долгим взглядом, я почему-то ощущаю себя крайне уязвимым. – Послушай, я хочу помочь тебе, но как – знать не знаю. И мне нужно кое-что выяснить, чтобы это понять. А сделать это можно только с твоей помощью. Так помоги мне, чтобы я разобрался со всем этим и помог тебе. Сожми руки, если ты услышал и понял меня, – костяшки пальцев Есения впираются в мои ладони. – Замечательно. Сделай то же самое, если согласен со мной.

Я знаю, что Есений не может отвечать даже обычным кивком или мотанием головой. Выяснил я это в первую нашу встречу, когда собирал свой новый отряд. Поэтому и решил проверить, может ли он отвечать с помощью других движений.

Сначала страж медлит, раздумывает, как лучше ему поступить. Я же не тороплю его и не давлю, терпеливо ожидая. Конечно, он уже мог дать ответ своим бездействием, но мне всё же хочется верить в лучшее.

И его ладони сжимаются в кулаки.

– Тебе нужна помощь? – уточняю я и получаю положительный ответ. – Я могу тебе помочь? – ничего не происходит. – Я бессилен? – кулаки сжимаются. – Ты нуждаешься именно в моей помощи? – снова согласие. – Ты знаешь, что нужно сделать, чтобы тебе помочь? – Есений ничего не делает. – Ты знаешь того, кто может тебе помочь? – страж отводит глаза, а его руки не двигаются. – Ты знаешь, что происходит с тобой? Почему ты так говоришь? – Есений отвечает согласием, и я отпускаю его вспотевшие ладони.

Я только больше запутался в этом деле. Есению нужна моя помощь, но при этом я ничем не могу ему помочь. Спрашивается, в чём он нуждается? В моём бессилии, в котором я вновь тону, не зная, как выбраться из этой пучины?

Есений отворачивается и поднимается, идя к лошадям и немного покачиваясь, точно от головокружения. Он ласково гладит свою кобылу по лбу, а Одуванчик, будто бы захотев, чтобы и ему уделили немного внимания, тыкается мордой в плечо стража. Есений поворачивается к жеребцу и выдавливает что-то наподобие улыбки: уголки его рта слегка дёргается вверх и замирают.

Впервые вижу, чтобы Есений улыбался.

Как и то, чтобы Одуванчик позволял чесать себя за ухом.

***

Маме всегда нравилось ночное небо больше, чем дневное. Когда я спросил, почему, она тепло улыбнулась, взяла меня за руку и повела ночью к морю, а после сказала посмотреть на небо, что отражалось в шумящих волнах. Я всё сделал так, как она и просила, но ничего не увидел. Небо в тот день было совершенно обычным: тёмно-синим, бескрайним, с редкими крапинками звёзд. Когда я прямо заявил об этом маме, она по-доброму рассмеялась и сказала, что всё перечисленное мною ей в небе и нравится, потому как напоминает мои глаза.

Она любила во мне всё. Я же ненавижу в себе каждую внешнюю черту, что досталась мне не от матери.

Вот и сейчас небо чистое и тёмно-синее. Мама бы точно не спала, сидела бы у окна и любовалась мелкой россыпью звёзд. Я бы подошёл к ней сзади, тихонько спросил, почему она не спит, а после бы взял одеяло, накрыл её спину и уселся рядом. Мне нравилось проводить ночь вот так, вместе с мамой: сидеть на кухне, болтать обо всём на свете, смотреть на небо. В то время моё сердце билось, и я чувствовал себя по-настоящему живым.

Как же мне этого не хватает.

Как только мы проходим через главные ворота Соколинска, я улавливаю знакомый и родной запах моря: солёный, прохладный и свободный. Меня тут же одолевают воспоминания о тех годах, что я счастливо жил в городе, даже не подозревая, что через несколько лет его настигнет страшная беда в лице Сирин. То было беззаботное детство, сменившееся мраком взросления.

– А ну стоять! – страж, охраняющий вход на кладбище, при звуке наших шагов очухивается ото сна и мигом выпрямляет спину. – Кто идёт?

– То же самое у нечисти будешь спрашивать? – бесцветным тоном говорю я, выгнув бровь.

– Да как ты смеешь дерзить стражнику Ор… – Страж осекается, замечая значок капитана, приколотый к моему кафтану. Я одариваю его хмурым взглядом, без слов веля дать мне и Есению пройти. – К-капитан, п-простите, не узнал…

Больше ничего не говоря, страж пропускает нас вперёд – на кладбище – и вновь встаёт на пост. В каждом городе Великомира стражи также дежурят рядом с кладбищами, ибо в могилах могут лежать и те, чей срок не подошёл, а смерть их случилась преждевременно. Такие восстают из земли, но уже в виде нечисти, жаждущей свежей крови. Да и некоторых тварей закопанные кости не оставляют равнодушными. Многие упыри, ещё будучи одиночками, заглядывают на кладбища в поисках для себя могилы и пристанища. Волколаки же как раз приходят именно за костями: выигрывает их волчья натура, жаждущая что-либо погрызть. Поэтому стражи и стоят на кладбищах ночью, внимательно следя за покоем мёртвых.

Дорогу до нужных могил я знаю. Стражей хоронят крайне редко, их тела всегда сжигают, чтобы борец с нечистью сам не стал тварью, в сражении с которой и отдал жизнь. Поэтому голубцы18 стражей отличаются от остальных: на них всегда выцарапан солнечный крест. Но четыре могилы, которые стоят в ряд и рядом с которыми я опускаюсь на колени, абсолютно пусты.

Мне не позволили похоронить погибших товарищей. Я даже не видел, как сжигают их тела, потому как на меня одели кандалы и посадили под замок до суда. Когда же меня оправдали и освободили, я лично воздвигнул голубцы на кладбище Соколинска и вырыл могилы. Я бы сделал это в родных поселениях друзей, но все они были родом из деревень, а там никому нет дела до охраны кладбищ. Да и не везде эти кладбища есть. А пустые могилы притягивают к себе нечисть, поэтому я решил не рисковать и не навлекать беду.