Чтение онлайн

— Нравится кормить уток? — спросил отец.

— Нравится, — ответил Гордеев.

— Великолепно, — сказал отец.

Он снова посмотрел на часы.

— Надо идти? — спросил Гордеев.

— Да, сынок, — вздохнул отец. — Много работы. Ты же не обидишься, верно?

Гордеев молча кормил уток; ему нравилось создавать из хаоса порядок. Я возьму такси, сказал отец. Ты сам домой доберешься? Гордеев кивнул: доберусь. Отец неуклюже потрепал его по волосам: умница. Ты у меня совсем взрослый. Помявшись, он протянул сыну картонную коробку, перевязанную розовой лентой: передай матери, хорошо? Это подарок ей на день рождения; конечно, я немного опоздал, но лучше поздно, чем никогда, верно? Верно, сказал Гордеев. Он прижал коробку к груди. Отлично, сказал отец. Он подержал сына за плечо и отправился ловить такси. Гордеев доедал хлеб, глядя, как отец садится в «Волгу» с шашечками на грязном белом боку. Когда отец уехал, он пошел домой. Дома мать смотрела телевизор.

— Как всё прошло? — спросила она.

— Папа уехал на работу, — сказал Гордеев.

Мать фыркнула:

— Как это типично.

— Вот. — Гордеев протянул ей коробку. — Это тебе.

Мать уставилась на коробку:

— Что это?

— Папин подарок тебе на день рождения, — сказал Гордеев.

Мать взяла коробку, повертела в руках, хмыкнула и сняла крышку. Внутри находился чайный сервиз. Боже, сказала мать, он просто схватил первое, что попалось на глаза. Она посмотрела на сына: ты понимаешь? Я понимаю, кивнул Гордеев. Он подлец, сказала мать. Надеюсь, что ты не станешь таким же, когда вырастешь. Не стану, пообещал Гордеев. Мать ушла на кухню. Послышались грохот и звон. Гордеев молча смотрел телевизор. Мать зашуршала одеждой в прихожей.

— Я скоро вернусь! — крикнула она. — Если голоден, разогрей курицу с макаронами, еда на плите.

Раздался стук закрываемой двери. Гордеев поднялся и пошел на кухню. Осколки сервиза лежали на дне мусорного ведра. Гордеев поворошил их рукой. Он порезал палец, и на фарфор капнула кровь. Он не обратил на это внимания. Одна чашка уцелела. Он поднял ее: кусочек откололся, на ручке трещинка, но пить можно. Гордеев налил в чашку воды для пробы. Выпил. Великолепно, произнес он вслух. Отнес чашку в свою комнату и спрятал в секретере за книгами Джеймса Хедли Чейза, Рэймонда Чандлера и Микки Спиллейна, которыми зачитывался в свободное время. Он знал, что мать иногда роется в его вещах, и не надеялся, что чашка продержится в целости хотя бы неделю. Но она продержалась двадцать лет.

Гордеев остановился, потому что не было смысла идти; он не приближался к далекому огоньку.

— Кошевой, — тихо позвал он, — вы здесь?

Кошевой не отвечал.

— Зверски холодно тут, — пробормотал Гордеев. — Боюсь, надолго меня не хватит.

Он вынул чашку и провел по фарфору кончиками пальцев.

— Это сон, — сказал он. — Чертовски неприятный сон.

Чашка раскололась у него в руках; осколки поранили ладони, и он почувствовал, как кровь струится по коже. На серебряной цепочке осталась висеть ручка. Он не знал, что еще можно сделать, поэтому наклонился и стал собирать осколки. Осколки, попавшие в жидкую грязь, постоянно выскальзывали у него из рук, но он старался их собрать все до единого. 

Опустевший квартал в центре города не вызвал в Таниче особенных чувств. Родившись в захолустье, он навидался и брошенных домов, и разбитых витрин, и мертвых животных. Он остановился возле магазина игрушек. Пустые полки казались ребрами доисторической твари, потолок пожелтел от времени. Пыль накрыла предметы серым пледом, как будто сюда уже сто лет никто не заглядывал. Танич переступил порог и заглянул под прилавок: вдруг осталась какая-нибудь игрушка, которую можно забрать на память. Но никаких игрушек не было.

Возле запертой двери, ведущей в подсобное помещение, он обнаружил дохлую ворону и несколько смятых окурков, которые кто-то тушил о мертвую птицу: наверно, для развлечения. На стене было написано слово «почему». Танич вышел из магазина. Оглядевшись, он решил обследовать соседний многоквартирный дом. Двери в подъезд были закрыты все, кроме последней, которая была чуть-чуть приоткрыта, и оттуда пахло по-особенному, как пахнут все покинутые дома. По заваленной мусором лестнице Танич поднялся на шестой этаж. Лестничные площадки этого дома выглядели гнусно, но Танич понимал, что они были такими и тогда, когда здесь жили люди. Стены покрывали глубокие царапины, штукатурка с потолков осыпалась, этажные щитки были взломаны и выпотрошены, электрические счетчики и автоматические выключатели пропали, а кое-где этажные щитки исчезли полностью, со всем внутренним содержимым, и наружу торчал голый кирпич. Неизвестные поснимали батареи отопления, забрали трубы, а что не смогли или не успели забрать, чтоб продать по сходной цене, то крушили тяжелым сапогом, и на стенах опустевших квартир писали матерные слова и выражения. В распахнутых дверях гулял ветер, вырванные с мясом оконные рамы лежали на разбитом паркете, по углам располагались батареи запыленных бутылок. Комнаты были завалены досками, штукатуркой, разломанной мебелью, старыми газетами, журналами и книгами. В одной из книг Танич обнаружил старую, советских времен почтовую карточку. «Здравствуйте, мои родные! — было написано в карточке. — Крепко вас целуем, поздравляем с 1 мая, желаем радости, счастья, здоровья и всем долгих лет жизни, Галочку особенно. У нас изменений нет, Коля пишет, но почему-то реже, объясняет однообразием жизни. Я работаю как лошадь, мама мучается желудком, осталось от нее половина. Таня кончает 8 класс, переводить надо в другую школу на два года. Поет. Есть тройки. Большая, а я старая. Что будет дальше? Как мама, сестра? Пиши, Люда. Лера». Танич прочел и положил карточку обратно между страниц забытой, ненужной книги и отправился дальше. Почти в каждой комнате он находил кучу засохшего дерьма, как явный признак органической жизни, которая всё еще наведывается в эти мертвые кирпичные места. В ванной из-под осколков разбитого кафеля Танич вытащил розового пупсика с глазом, проткнутым гвоздем; кто-то проткнул глаз, а вынуть гвоздь забыл или не захотел, потому что у него были другие, более важные дела, и Таничу пришлось вынимать гвоздь самому. С дыркой вместо глаза пупсик казался грустным, и Танич подул на него, чтоб игрушка ощутила человеческое тепло как когда-то, когда с ней играла неведомая Таничу маленькая девочка. Затем Танич положил игрушку обратно, для памяти, и, не желая здесь больше оставаться, быстро спустился вниз: ему не хотелось задерживаться в запечатанных пространствах кирпичных гробов. На свежем воздухе он вздохнул с облегчением. Покрутив головой, он увидел на другой стороне улицы тот самый забор из сетки «рабица» с фотографии; справа располагался сгоревший дом. Ворота, к счастью, были открыты. Во дворе стояла машина, и Танич насторожился; похоже, он здесь не один. Танич обошел машину, озираясь, чтоб не пропустить удар по голове; потом заглянул внутрь: салон был пуст. Ему послышались какие-то голоса из низкого здания слева. Он на цыпочках подошел к распахнутой двери, заглянул внутрь и остолбенел. На бетонном полу среди холмов мусора стояла «газель». Та самая, с цельнометаллическим кузовом. Приглядевшись, Танич различил следы шин в засохшей грязи. Возле «газели» уютно разместился маленький раскладной столик с угощением: это поразило Танича более всего. В глубине души он не ожидал, что найдет на складе хотя бы что-нибудь. Даже машина, стоявшая во дворе, не смогла поколебать его уверенности, что он зря сюда приехал. Однако с фактами не поспоришь: перед ним «газель» убийцы. Водительская дверца приоткрыта. На сиденье ящик водки. Господи, подумал Танич, с ума сойти.

За столом на раскладных стульях сидели двое: высокий субъект в белом пальто и плотный мужик в куртке, вывернутой наизнанку. Тип в пальто то ли спал, то ли умер. Брюки его были заляпаны грязью, на руках засохла кровь, голова поникла. Мужик в куртке улыбался, и были видны его гнилые зубы. Похожие на проволочки волосы торчали из лысеющей головы, розовое лицо было гладко выбрито. Водку он пил прямо из бутылки.

— Привет! — Он помахал Таничу рукой.

Танич обернулся: может, он здоровается с кем-то еще? Сзади никого не было. Мужик похлопал ладонью по спинке свободного стула: иди сюда, садись!

Танич не сразу сдвинулся с места. На складе было темно, но он отчетливо видел и столик, и тех, кто за ним сидит. Что будет, если он подойдет? Он чувствовал, что ничего хорошего. Но ирреальность происходящего притупила страх. Нетвердой походкой он приблизился к столику. Огляделся. Субъект в пальто спал. Его голова покачивалась, руки слабо подергивались во сне. Он как будто балансирует на краю обрыва, подумал Танич и сел. Мужик в куртке приветливо улыбнулся и протянул бутылку: на, согрейся.

— Спасибо, не стоит, — сказал Танич.

— Почему не стоит? Стоит! После выпивки разговор пойдет легче, а людям надо общаться, верно? Особенно русским людям. Иначе как узнаешь, что у ближнего на уме. Да не робей, дружище. Пей. Стесняешься пить? Не стесняйся: у меня этого добра навалом! В кузове два полных ящика. Я специально их храню для подобных случаев.

Танич взял бутылку. Сделал глоток. Водка обожгла горло. Мужик подмигнул: честно говоря, я боялся, что ты не придешь. Или придешь, но не вовремя. Ты удивлен? Брось. Нечему тут удивляться. Ты меня знаешь. Можно сказать, мы старые друзья. Мы пересекались на форуме серийных убийц и еще кое-где. Ты поливал дерьмом Молнию, помнишь? Называл себя «объективным критиком». Ох, как мы над тобой потешались. А я тебя забанил. Я модератор. Ну, не дуйся, я не со зла. Работа такая. Кстати, я не поленился проверить, что тебя интересовало на том форуме. Ты заглянул только в две темы: в тему о Молнии и в тему о Солнечном Зайце. Я сразу догадался, что ты и есть Солнечный Заяц. Обидно, когда тебя забывают, верно? Твоя тема заброшена, а тут появляется выскочка, доморощенный серийный убийца, которым восхищается всякое быдло, не имеющее ни ума, ни вкуса; немудрено, что ты на него взъелся. Ладно, ладно: на МЕНЯ взъелся. Да не хмурься ты, дружище. — Молния засмеялся. — Давай еще по водочке. Водка развязывает язык, делает людей ближе. Священный напиток. О, не отдавай мне бутылку. Не надо. Я открою для себя новую. Будем пить из горла, как настоящие русские мужики.

Он ловко раскупорил бутылку. Они стукнулись, и стекло звякнуло в погребальной тишине заброшенного склада. Хорошо тут, мечтательно произнес Молния, тихо, никто не лезет в твою жизнь с нравоучениями. Сыро, правда, но кое с какими неудобствами приходится мириться. Знаешь, раньше я жил в таком ужасном месте, что по сравнению с ним эта дыра — настоящий рай. Серьезно, я не преувеличиваю. — Молния приложился к бутылке, крякнул. — А вообще я хочу домик в деревне. Представь: двор утопает в зелени, солнце жарит, в клетках дрыхнут кролики. А ты лежишь в гамаке и потягиваешь квас. Стрекозы летают, сверчки стрекочут… или что они там делают. Пчелы жужжат. Солнышко греет. Травка зеленеет, хе-хе. А воздух, боже мой, какой воздух. Сладкий, как малиновое варенье. Речка неподалеку, чтоб с утра в нее с обрыва — бултых, и весь день хорошее настроение. Вот такая у меня мечта. — Молния высморкался себе под ноги. — А у тебя есть мечта?

— Есть, — поразмыслив, ответил Танич.

— За мечту! — провозгласил Молния.

Они снова стукнулись.

— Потом мы с тобой пересеклись возле ларька «ПИВОВОДЫ», — почесав голову, продолжал Молния. — Прости уж: пришлось стукнуть тебя по башке. Видит бог, я помягче хотел ударить, чтоб не повредить тебя ненароком, но сила в руках — ого-го! Русская силушка! — Он захохотал. — Дурная сила, ничего не скажешь. Вообще место то нехорошее. Постоянно кто-нибудь сует нос на свою голову. Одного бомжа пришлось завалить, представляешь? Гордиться тут нечем, конечно. Да что ж мы без закуски! — спохватился Молния. — У меня сардельки есть. Сам варил. Хорошие сардельки, чесслово. Будешь? Давай, не стесняйся, с сардельками водка куда лучше пойдет. Только без фанатизма: не превращай закуску в еду.