Чтение онлайн

Тимур Витальевич Коробанов, несмотря на собственную дурость и лицемерие, был со мной возле того проклятого клуба откровенен на все сто процентов. Он просто и незамутненно желал сдохнуть, сделав хоть что-то (например — отомстив Союзу через мою смерть), но при этом вышло так, что щенячьи повадки Лики легли на какие-то его старые дрожжи, от чего воспаленный с дичайшего недосыпа мозг решил устроить праздник жизни для своей спутницы на те упомянутые три недели. Последний концерт, лебединая песня. Тимур собирался заливаться выданным ему нейромедиатором чаще рекомендованного, устроив себе и спутнице… нечто вроде погребального медового месяца. Но её, то есть Лику, Коробанов в известность о своих планах не ставил до последнего.

Причину, почему у этой Лики свистнула фляга, назвал сам Коробок, когда был еще совсем лежачим — ему подсунули бракованную бабу с небольшими сдвигами по фазе. Наверное, он поэтому и выжил, так как первым делом запрограммированная смертница не вцепилась в него отравленной пастью, а зачем-то выдрала провода из медицинского корсета, который Тимур таскал на постоянной основе. Ну или у неё просто было время, пока химия во рту не приготовится, тут неизвестно.

Куда сильнее нас интересовал другой момент — а не успела ли эта дивчина натворить какой-нибудь хрени с теми «подарками», которыми меня шантажировал Коробок? Ответ: еще как успела.

Инструкции на этот счет ей давали очень подробные и очень хорошо расписанные. Как для дурака.

Все ячейки, до которых у нас еще не дошли руки, можно было гарантированно считать предупрежденными. Толстозадая блондинка отправила телеграмму, срочное заказное письмо, электронный е-майл и еще какую-то хрень на каждое (!!!) имя в нашем списке. Что навело Окалину-старшую на некоторые подозрения, которые сейчас и проверялись. Кроме того, Лика отправляла не короткий посыл из разряда «бегите, глупцы!», а зашифрованные послания, пересланные ей из штаба. Всё, что у нас осталось — это ноутбук и Коробок с его туманными кривыми воспоминаниями о людях, с которыми они пересекались, пока добирались до Саратова.

…и он не спешил ими делиться, вспоминая урывками то одно, то другое. Нам оставалось только сидеть на жопе ровно, занимаясь только концертами Юльки и избавлением Коробка, Акриды и Глаза от моего влияния, в ожидании, когда Окалина-старшая выдаст нам новые ценные указания.

Будни стали отрадно серыми. Закончив без всяких происшествий концерт в Саратове, мы полетели и поехали дальше. Тольятти, Самара, Уфа, Казань, Нижний Новгород, Рязань с наплывом из москвичей-фанатов, где меня попытался застрелить придурок, влюбленный в Юльку всей костью головного мозга, затем Ярославль, Вологда… Везде, кроме Рязани, мы давали укороченные версии концертов, но затем в Тюмени отожгли по полной. Юлька устроила в зале настоящую истерику, внезапно выдав песню, которую раньше никогда не пела. Песню собственного сочинения, под мелодию собственного сочинения, разученную её «Пеликанами».

И это было только начало. В каждом новом городе она один раз пела одну-единственную уникальную новую песню. Это вызывало бурю. Никто не понимал, зачем она это делает, причем таким образом, «Пеликаны» ругались, уча на горячую новые композиции и выходя на сцену спустя пару часов репетиций, а призрачная девушка продолжала троллить Советский Союз самым невинным из всех образов. Остановить её было некому.

Нет, я бы мог попробовать, но в основном был занят своей бригадой хаоса, у которой буквально начался праздник жизни после того, как люди поняли, что никого убивать им не придётся. А еще был долбанный Коробок. Я совсем не был уверен, что мысли меня грохнуть точно покинули его полупустую черепушку.

Это было проблемой.

Полтора месяца разъездов, ежедневных упражнений для дистрофиков, рукопашных схваток с теми, кто был поражен моей экспатией. Сумарокова и Конюхов вылечились, попутно неплохо развив свои навыки самообороны, а вот с Тимуром я продолжал «заниматься». Это было, с одной стороны, крайне полезно, потому что я воспринимал его всерьез, с другой… ну, сами подумайте. Лазер. Жить возле него, спать возле него, срать, пить, и так далее. Сначала это бодрит и тонизирует, позволяет выкладываться в схватках на сто процентов, воспитывает бдительность, но потом… В общем, я не выдержал.

Мы сидели в небольшой, но очень чистенькой столовой на окраине Омска, кушая в ожидании наших «Икарусов», когда я сказал сидящему напротив меня Коробку:

— Три недели давно истекли.

Нужно отдать ему должное — любой после такого намека подавился бы, обрызгав собеседника супом, но бывший вояка лишь замер на секунду, оценивая меня, сказанные слова, окружение вокруг, а потом, проглотив то, что было во рту, спокойно спросил:

— Хочешь разобраться?

— Не очень, — ответил я ему той же честностью, что и он мне в далекой саратовской деревушке, — Но ты опасен. И непредсказуем.

— Тем не менее, приказа на моё устранение тебе не выдавали? — с интересом спросил Тимур.

— Не выдавали, — охотно кивнул я, — Вряд ли выдадут. Их, знаешь ли, не штампуют.

— Давай доедим, что ли, — предложил мне Коробанов, — Остынет ведь. Потом пойдем, покурим, поговорим.

Я согласился. Это был один из самых неприятных приёмов пищи в жизни. Раньше рисковать этой самой жизнью было куда как легче. Когда у тебя нет ни прав, ни имущества, ни связей, ни хвоста собачьего за душой, то идёшь по жизни легко и свободно, потому что мало что ценишь. Прямо как настоящий подросток. Теперь, с тремя почти легальными супругами, с проектом, призванным сделать светлое будущее еще светлее, с целой кучей неоконченных дел… я банально боялся сдохнуть. Даже несмотря на то, что наши ежедневные схватки с этим неогеном не отличались аккуратностью. Много раз он принимал на свой абсолютный щит гарантированно смертельный удар от меня. Много раз я вынужден был по полдня болтаться в туманном облике, восстанавливая нанесенные его лучами и взрывами повреждения.

И тем не менее, мне стоило очень больших трудов спокойно доесть свой суп, гуляш и хренов кисель, который местные варвары подали горячим. Гадство. Мало вещей можно искренне ненавидеть, но вот горячий кисель? Да. Одна из худших вещей в Советском Союзе. Конкурирует только с запеканкой с лапшой. Кстати да, человек, которого я бы точно убил, невзирая на меру вины, неосапианство и прочая-прочая? Изобретатель гребаной запеканки с лапшой.

Медленно! Идут годы, меняются миры, херов смертоносный неоген напротив пьет *баный горячий кисель как дорогое вино, но моя ярость в отношении изобретателя этой всратой запеканки пребудет всегда!

Кому вообще моча могла стукнуть в тупую башку с такой силой, чтобы изобрести хлебную запеканку с гребаной лапшой?! Вы себе представляете насмерть ужаренные лапшины на этой дряни? А этим кормили детей! В детском саду! У меня зубы потом болели!

— Ты чего такой злой? — спросил меня Тимур, после того как мы на самом деле вышли под осеннее солнышко на перекур.

— Вспомнил кое-что поганое, — злобно выплюнул я, крепко затягиваясь, — Ненавижу горячий кисель.

— А мне такой больше нравится.

Твою мать, сколько извращенцев в мире. Это пока молод, люди кажутся одинаковыми, а потом такое выползает. Как раз в возрасте близком к сорокету. Знал я одного фрукта, которому нравилось пить пиво, закусывая апельсинами. Вообще мужик был полный атас, то есть нормальный такой позитивный парень, ничего не могу сказать. Но пиво с апельсинами? Это за гранью добра и зла.

— Лика была идеальной, — внезапно начал говорить Коробок, — Понимаешь? Нет? Наверное нет, у тебя явно другие вкусы. Поясню тогда, чтоб ты понимал чаяния простого парня — Лика была полностью идеальной бабой. О такой даже не мечтаешь, такую даже представить себе не можешь… но вот, сподобило. Я знал, что ей промыли мозги, знал, что не может нормальная баба быть такой ласковой и услужливой, чтоб её аж трясло от желания сделать тебе получше, чтобы она прямо дневала и ночевала с мыслями о тебе, знал, но…