Чтение онлайн

В следующее воскресенье рулевой без всяких предварительных инструкций доложил, что экипаж готов к молитве. На мой вопрос об отсутствующем молитвеннике он ответил, что книга найдена. Ее действительно тут же принесли, несколько утратившую внешний лоск от пребывания в трюме. Прошлый раз мы пропустили молитву, и неделя выдалась крайне тяжелой и неудачной это явно был плохой знак. И больше никогда, ни на "Силайон", ни на "Сафари", мы не пропускали воскресную службу. Нельзя испытывать судьбу.

Думаю, что большинство подводников были очень суеверными, особенно первое время. Многие из нас имели особую одежду, какие-то талисманы, без которых никогда не вышли бы в боевое патрулирование. А во время этого похода я привнес новый фетиш.

30 июня, день нашего выхода из пролива Скагеррак, стало датой объявления о повышении в звании командиров. Это продвижение по службе, от которого во многом зависела карьера, было выборочным и проходило на конкурсной основе, поэтому для заинтересованных лиц, каким являлся и я, день этот представлял собой огромную важность и был исполнен волнений. Для меня же он означал переход в ранг командера{11}, что позволяло носить на фуражке медную кокарду. Но в тот конкретный день 30 июня никакие даты не казались мне важными: когда все внимание сосредоточено на ежеминутном выживании, ни карьера, ни продвижение по службе никого не волнуют. Именно в тот день нам пришлось ретироваться без погружения. Однако мимо других эта дата явно не прошла. Кларк, офицер по личному составу, явился на мостик с ракетой, а с ним лейтенант Мэрриотт, несущий в руках мою морскую фуражку, козырек которой был украшен сделанными из меди дубовыми листьями. Явился и подарок в виде медного подноса, также исполненного в форме уставной морской фуражки. Так что мои товарищи предвосхитили выбор палаты лордов.

Фуражка с дубовыми листьями сопровождала меня в каждом из последующих патрулей, а когда через три года я покидал "Сафари", товарищи попросили меня оставить ее на лодке. Именно эти талисманы - фуражка и игрушечная собачка, подаренная мне матерью, - были со мной во всех боевых походах; а еще молитвенник, который мать дала мне после этого похода.

Вообще надо сказать, что я возлагал свои надежды на целый арсенал талисманов: так, например, на шее у меня всегда висела цепочка с причастия моей жены, а на ней - англиканский святой Кристофер и католическое святое сердце. Каждому ведь хочется вернуться домой с победой.

Глава 8.

Столкновение

27 июля 1940 года "Силайон" вышла из Розита в свой восьмой боевой поход. Погода стояла великолепная - весьма подходящая для прогулок на яхте, - как и на протяжении всего этого столь ужасного для наших субмарин лета. Пока мы продирались сквозь наши минные поля в Северном море, северное сияние демонстрировало нашим взорам самые роскошные картины. Весь небосклон казался задрапированным огромным занавесом всех возможных цветов и оттенков, от розового до пурпурного, с искрами золота. Этот занавес качался и переливался по небу в бесконечном взволнованном движении.

Почему-то так случилось, что весь ужас того мрачного лета, стоившего нам половины флотилии, оказался забытым. Прозрачное море, без единой волны, чтобы спрятать нас от врагов, летающих в небе; безоблачное небо, так редко темневшее в тех северных широтах, чтобы послать нам спасительный щит невидимости, которого мы дожидались, чтобы зарядить батареи; непреходящая тревога о том, когда мы сможем подняться, чтобы пополнить запасы сжатого воздуха и провентилировать лодку - ведь люди дышали шумно, словно собаки, высунувшие языки, задыхаясь от углекислого газа и испарений; заунывно повторяющиеся призывы базы, взывавшие то к одной, то к другой лодке флотилии с призывом сообщить свои координаты, - верный признак того, что еще с одной из субмарин потеряна связь. Все эти трудности и неприятности сейчас выглядят как далекие и нереальные воспоминания. Ярким пятном в памяти остается красота норвежского берега тем летом. Возможно, природа, выставившая против наших подлодок все свои карты, решила вознаградить нас именно таким способом. А может быть, так казалось именно мне и именно тогда - в то время, которое я ни за что не хотел бы пережить вновь.

Оглядываясь назад, я вижу, что поистине наслаждался морской подводной войной, как полагалось профессиональному вояке; в Средиземном море получил столько волнений и напряжения от большой охоты, сколько за огромные деньги не смог бы купить ни один миллионер.

Но для командира субмарины то лето 1940 года стало поистине кошмарным адом; мне кажется, что только двое из командиров наших передовых лодок, прошедших через то лето, сумели полностью восстановиться. Не буду говорить от имени Билла Кинга, но мне кажется, что он, как и я, уже никогда не стал тем командиром, каким мог бы стать. Некоторое время спустя, в Средиземном море, где условия для субмарин выглядели сравнительно комфортными, меня неоднократно критиковали за то, что дерзко всплывал среди бела дня в опасных водах, чтобы проветрить лодку. Я знаю, зачастую необходимости в этом не было, но я уже не мог подавить в себе глупую тревогу, что нас может застать врасплох недостаток воздуха. Тревога эта родилась именно у берегов Норвегии, когда основной заботой командира были не мины, не авиационные бомбы, не глубинные бомбы, не навигационные опасности, а воздух, которым дышат его люди.

Мы еще раз направились в пролив Скагеррак, и поскольку заслужили репутацию способных к выживанию ребят, то, что позднее обычно становилось достаточно сомнительной честью в походах, в то время рассматривалось как здоровое начало. Наши потери заставили нас вывести субмарины из этих вод, а сама идея состояла в том, чтобы вызвать тревогу в рядах вражеского противолодочного флота и таким образом заставить его распылить свои усилия, вместо того чтобы сконцентрироваться на Атлантическом побережье Норвегии, где ситуация казалась менее суровой и куда нам волей-неволей пришлось перенести наши подводные усилия.

Переход через Северное море прошел без приключений и, как обычно, совершался по поверхности. Риск атаки со стороны вражеской авиации и подводного флота признавался умеренным, поэтому с нашими небольшими силами мы не могли позволить себе тратить время на медленный переход на глубине. Однако на третий день похода, видя норвежский берег, мы перешли в подводное состояние, хотя пока еще и не пересекали вражеские корабельные маршруты. Единственное, что напоминало о нашем пребывании во вражеских внутренних водах, - это все увеличивающееся число противолодочных кораблей. День казался спокойным, свободные от вахты люди спали, и все лампы и приборы, кроме самых важных, были выключены в целях экономии драгоценной электроэнергии. Тускло освещенная подводная лодка двигалась в тишине, нарушаемой только жужжанием приборов, контролирующих глубину погружения, да периодического характерного звука центробежной помпы, когда офицер наблюдения Боукер поднимал и опускал перископ.

Внезапно раздалась команда к погружению, и Боукер доложил мне:

–  Немецкая подлодка всплыла за нашей кормой.

Через считаные секунды все уже были на местах; Сарл, ответственный за техническую готовность, проводивший у своих орудий день и ночь, приводил торпеды в боевое состояние; лодка тряслась и становилась на дыбы из-за резкого переложения рулей и дачи хода "полный вперед" - попытка быстро развернуть лодку и нацелить наши орудия прежде, чем вражеская субмарина, зеленый 500-тонный гигант, пройдет мимо. Она находилась всего в 300 ярдах от нас: для ее экипажа этот день явно оказался счастливым.

В перископ я видел на ее мостике людей; они удалялись, и каждая минута приносила им все больше безопасности. Трудолюбиво и безумно медленно набегали на прицельной шкале градусы: почти на 180 градусов должна развернуться подводная лодка, а с ней и ее торпедные аппараты.

Если бы хоть один торпедный аппарат стоял у нас на корме или же мы имели бы хоть какое-нибудь из современных приспособлений, которые в то время были уже у всех подлодок, кроме британских, все прошло бы куда легче; но нам все еще приходилось разворачивать весь корпус лодки, чтобы нацелить торпедный аппарат в нужном направлении, а погруженная субмарина очень лениво слушается рулей, хотя "Силайон" в этом отношении была куда покладистее остальных. Немецкая подлодка всплыла в самой неудобной для нас позиции, а затем продолжила движение в самом неудобном направлении. И когда мы наконец-то развернулись, в поле зрения осталась всего лишь ее быстро убегающая узкая корма, в которую нам и приходилось целиться. И все-таки вражеская подлодка, пусть и стремительно удаляющаяся, стоила того, чтобы попытаться ее подстрелить. Торпеды пошли.

Через три минуты, когда стало ясно, что чудо на сегодня не запланировано и торпеды не попали в цель, "Силайон" всплыла на поверхность и ввела в действие свою артиллерию. Через несколько секунд вылетел первый снаряд, но его траектория оказалась слишком короткой. Взрыв раздался в 400 ярдах от нас, а это представляло собой лишь десятую часть необходимой дальности до вражеской лодки. Второй залп - и, несмотря на вертикальную коррекцию Табби Кроуфорда, снаряды упали еще немного ближе.

Вопрос о неправильной наводке орудий отпадал. Эпплтон, орудийный наводчик, был настоящий Дик Мертвый глаз. Но у нас на борту служил новый наводчик - ведь то были дни, когда людей на флоте не хватало, и их приходилось брать буквально со стороны, и зачастую времени на их обучение отводилось совсем мало. В возбуждении первого боя парень забыл все уроки и инструкции и поставил прицел на 400 ярдов вместо положенных в данном случае и приказанных 4000 ярдов; поток проклятий с мостика уже не смог успеть стимулировать его разум до того, как вражеская подлодка ушла на глубину, очевидно, чтобы отпраздновать счастливый для себя и неудачный для нас день. В любом случае наши 3-дюймовые снаряды не нанесли бы ей серьезного вреда, но мы могли бы вывести из строя мостик или перископ или заполучить кого-то из ее офицеров - в те дни начала войны это имело бы исключительную ценность.