Чтение онлайн

— Мясникова нет! — доложил командир первой сотни.

Как выяснилось, Николай Мясников ночевал на самой окраине, не услышал сигнала и остался в поселке.

Под утро посланные разведчики привели американского солдата и рассказали со слов одного из жителей поселка, что Мясникова схватили и отрезали ему руки, ноги, уши и нос. Боец скончался в страшных муках.

— Что делать с пойманным американцем? — спросил Безуглов у партизан.

— Расстрелять! — предложил боец Шавков.

— Расстрелять! — ответили хором партизаны.

Один Кирилл Хлыст вышел из строя и обратился к Безуглову:

— Товарищ командир! Мы не людоеды. Этот американец не убивал Мясникова, он простой солдат, как и мы. Пустим его обратно, он расскажет своим, что мы не бандиты, а честные люди. Но передадим с ним письмо и напишем им: «Уходите подобру-поздорову, не то пеняйте на себя».

— Нет, — возразил Шавков, — око за око, зуб за зуб.

Американец стоял и слушал непонятные слова, но догадывался, что речь идет о нем, о его жизни.

— Отпустим его, — снова предложил Хлыст.

— Ладно, — согласился Безуглов, — отпустим.

И американца отпустили.

Прошла неделя. Машков вызвал охотников в разведку — разузнать силы американцев в Свиягине.

— Я пойду! — вызвался Хлыст.

Кирилл переоделся в крестьянского парня, обул лапти, напялил на голову измятую шапку и ушел.

К вечеру он не вернулся. Не вернулся и на другой день.

Кто-то в отряде сказал:

— Видно, американцы ему по душе, вот он и остался у них.

Так и исчез Кирилл Хлыст.

Месяц в зимовье незаметно пробежал. Книги, беседы с новыми друзьями преобразили Лазо. От Ольги Андреевны он получил письмо. Она сообщала, что живет на Русском острове, но еженедельно бывает в гостях у Нины Пригожиной.

Весной Лазо приехал во Владивосток на нелегальную партийную конференцию с участием представителей всего Приморья и Западной Сибири. Для делегатов было ясно, что партизанское движение, разросшееся в крае, может стать грозной силой против интервентов и помощью для Красной Армии, продвигавшейся с запада.

На конференции разгорелся спор: достаточно ли сил у партизан, чтобы, объединив их, выступить против белогвардейцев и интервентов.

— Не рано ли, товарищи, мы затеваем это дело? — спросил Чумаков, уравновешенный, но медлительный работник, любивший, как он выражался, рассматривать вопрос со всех точек зрения. — Может быть, людей найдется достаточно, но оружия не хватит. Нужны пушки, нужны патроны, снаряды, многое нужно. Проиграть бой — значит подвергнуть крестьян той местности, где мы схватимся с интервентами, смертельной опасности, противник сожжет деревню дотла, повесит или расстреляет всех жителей. Вот почему я думаю, что стоит повременить.

После Чумакова слово взял Лазо. В лицо его знали не многие, но среди делегатов не было ни одного, кто бы не читал в газетах о том, что его голова оценена японцами в большие деньги. Это невольно заставило всех выслушать его со вниманием. Уже с первых минут Лазо, бросив упрек Чумакову, перешел в наступление на маловеров и до конца своей речи держал в напряжении весь зал.

— Где и когда боялись большевики трудностей? Не напоминает ли нам товарищ Чумаков тех, кто накануне Октябрьского переворота отговаривал Ленина от решительного шага? Мне сказали, что Чумаков уже много лет в партии. Тем более удивительно, что он мало знает в военном деле. Вот мы создавали, например, Забайкальский фронт в трудных условиях. Мы не имели в своих рядах основного ядра — рабочих. На помощь нам пришли другие города. Против нас действовал сильный враг, атаман Семенов, получавший помощь от японцев. В его войсках служили хунхузы, богатое казачество, отъявленные головорезы, но это не помешало нам дважды разгромить Семенова. Три батальона на Прибайкальском фронте сдерживали чехословацких мятежников на подступах к Чите две недели.

Лазо посмотрел на притихших товарищей и продолжал:

— В наших победах на Забайкальском и Прибайкальском фронтах была не случайность, а закономерность. Если человек знает, за что он борется и во имя чего, то его сила в десять раз мощнее, чем у противника. Такой человек перенесет все тяжести походов, будет смелым в бою и победит.

Раздались аплодисменты, но Чумаков не унимался:

— Попробуйте заставить Шевченко так воевать.

Лазо улыбнулся и ответил:

— Товарищ Чумаков, не так страшен черт, как его малюют. Я Шевченко не знаю, но не сомневаюсь, что и его можно прибрать к рукам, заставить подчиниться. В Чите действовали анархисты Пережогин и Лавров, попросту говоря, уголовники и воры. Честные люди из их отряда перешли к нам и хорошо дрались на фронте, а хулиганье разбежалось при первом натиске врага. Сам Пережогин обокрал банк и скрылся. Какой же отсюда вывод? Надо тщательно ознакомиться со всем отрядом, поговорить с самим Шевченко и уж тогда решать, какие меры нужны для оздоровления отряда.

— Шевченко никого не признает, — крикнул Чумаков, — он считает себя чуть ли не командующим.

— Сейчас речь не о Шевченко. Мы решаем вопрос: подготовлены ли мы к объединению всех партизанских сил в мощный кулак? Можем ли мы оказать серьезное сопротивление интервентам и белогвардейцам? Я отвечаю: можем и должны! По нашей земле американцы, японцы, канадцы разгуливают, как у себя дома. Приморье горит. Больше терпеть нельзя. А товарищу Чумакову надо сказать прямо: если вы слабы и боитесь вступить в борьбу с врагом, то не мешайте другим.

Партийная конференция решила объединить все партизанские силы и рекомендовала Лазо командующим всеми отрядами.

Миша Попов отличался от своих сверстников острым умом, приятной внешностью и сильным характером. Он был одним из первых комсомольцев в Забайкалье, гордился этим и готовил себя в коммунисты. В детстве один политический ссыльный рассказал Мише о том, как тяжела и беспросветна жизнь крестьянина, как над рабочими издеваются фабриканты и заводчики, и мальчик дал себе клятву бороться за лучшую жизнь. Однажды он пришел к ссыльному и застал его мертвым. Он побежал к его друзьям и со слезами на глазах рассказал, что дядя Ваня умер. Как оказалось, дядя Ваня, потеряв веру в свое освобождение, вскрыл себе вены, оставив своим друзьям письмо, в котором просил их не рассказывать Мише истинную причину. Но один из товарищей дяди Вани зло сплюнул и сказал: «Таким не место в рядах революционеров. Бороться надо до последнего вздоха». Уже после революции Миша понял ошибку дяди Вани, и, хотя ему было жаль этого человека, он не оправдывал его слабовольного поступка.

С первой же встречи с Поповым Лазо почувствовал в юноше волевого, бескорыстного, пытливого и способного человека.

— На досуге больше читай, — говорил ему Сергей Георгиевич. — Вечно воевать не будем. Освободим Сибирь и Приморье от интервентов, пойдешь в институт.

Сергей Георгиевич, убедившись в аккуратности Миши, со спокойной душой доверял ему любое поручение, но был неумолим в своих требованиях, и это заставляло Попова быть всегда начеку.

Лазо с Поповым отправились верхом в Цимухинский отряд. Въехав в село, они повстречали на околице бойцов, разгуливавших на улице. Никто не остановил их, никто не поинтересовался, зачем они приехали, и только у колодца, над которым высился высокий журавль, показался молодой, развязный партизан.

— Кто будете? — спросил он, хватая за узду коня Лазо.

Попов, ловко соскочив с коня, мигом очутился рядом с партизаном и с такой силой стиснул ему кисть, что тот разжал пальцы и выпустил узду.

— Где штаб товарища Шевченко? — спросил строго Попов.

— Ты кто будешь? — поинтересовался боец.

— Адъютант командующего всеми партизанскими отрядами товарища Лазо.

Боец нагло усмехнулся, повернулся и поспешил обратно в избу.

Шевченко из окна увидел всадников.