Чтение онлайн

Толя хохотнул ещё раз–другой.

Замолчал.

Вглядывается в стоящего перед ним тестя… осанка… выражение… Обалдеть! Шестерёнки искромётно завращались в голове Толи. Он отнюдь не дурак, Толя Вывалов. Мысль пошла… Вот почему… «Я вам больше скажу…» — вот оно что–оо! Он не из этих, а… Он?!

— Батя… — рот не закрылся, — ты… — Толя вытер слюну с угла рта, — брал город? Я никому ни–ни! — он перекрестился, — чтоб я сдох! А эти козлы, хохо–хо! ой, козлы–ыыы… Они все козлы против тебя, батя.

— Уважаю! — вскричал Толя, чувствуя, что, может, и не врёт. — На колени

встану — спой ту песню!.. — встал на колени.

— Брось клоунаду, — в сердитой рассеянности сказал Дворин.

— Я ниц распр–р–ростр–рюсь! — Толя, повалившись на пол, исподлобья глядел на тестя, протягивал руки к его ногам.

— Встань! — сухо сказал Дворин.

— А?

— Не лежать же на полу.

— Ага, — Толя сел на табуретку, насвистывая.

Мама родная — старик поёт!

Куплет следовал за куплетом, и, когда припев повторился, Толя ухватил его, и пошёл дуэт:

Хвоя, мох под ногами; малохоженый гулкий бор. Белка скользнула с ели на ель. Поёт дрозд на суку. Прохлада рассветная. Гуще туман; лес расступился — река. Курится пар над медленной водой. За туманами вдали, в выси — розовеет. Вот–вот выстелется малиновая полоса. По липкой тропке — к пристани с настилом гнилым. Прилепилась пристань к глинистому откосу; кругом вязы торчат: обломанные, дуплистые. Отжили. Но как уместны!

Заскрипели под ногами доски. В открытой будке сторож сидит. Он же — и матрос причала, и кассир. Тщедушный старичишка в тельняшке. С газетой

«Социалистическое земледелие» за 14 июля 1931 года.

— Моя пришла. Здоров утро говорит!

Не отвечая, старик поскрёб в бороде, разгладил на тощих коленях газету.

— Моя на Самара нада!

Сторож ещё добрых три–четыре минуты не отрывает глаз от газеты. Наконец поворачивает голову. Исподлобья глядит.

— Что твоя читал? Что сердитый так?

Старик втянул воздух, отхаркнулся, пустил плевок через весь дебаркадер.

— Не понять тебе наших делов, приблудный ты человек.

— Э-э, зачем твоя обижает? Сидорка давно на Волга. Тут лес, и Сидорка в такой жил! Урман.

— То–то и дело, что урман, — сторож сложил газету, спрятал под тельняшку. — По–людски говорить не выучишься. Смыслу в тебе нет! И душевного отклику!

Быстро тает туман. Солнце. Внизу по реке — островки; по правому берегу — сосновый мачтовый лес, по левому — поля, деревня. А по реке вверх, за водной далью, горы под шафранным небом. Царёв Курган. Стенькин Утёс. Жигули.

— Ты, Ложкарь, — угрюмо сказал старик, — от кормильца свово, от Егора Федорыча, отрёкся. А Рогнедку вскормил, чтоб сластиться ей. Тебе сколь? Полста годков, поди? А ей шешнадцать, али и тово нет ещё?

— Э-э, твоя злой! Егор кулак был! А Сидорка батрак был! Твоя как враг говорит.

Старик егознул на лавке, зырк–зырк по сторонам, закрылся в будке. Ух, язык клятый, чтоб те отпасть! Через минуту выглянул:

— Сидор, тебе до Самары? Ты билет не бери, я тебя так пущу, — и потряс газетой. — Думаешь, про чего в ней разбираю? Про мироеда, врага! Как нам с тобой его изничтожить! Ты, Сидор, учти моё понятие.

Когда низкорослый мужик в заплатанной, до колен, рубахе, обшитой

красной лентой, отошёл к перилам дебаркадера, сторож прошептал:

— Язви тя! И откель только попёрла эта чума…

Колотьё в груди. Господи, оборони… Возле Воздвиженки один из таких вот шатался — лесной объездчик… всё самогонку искал. А после — на-а! Револьвером машет! Уполномоченный РИКа… Брата с пятерьмя детьми — за двоих лошадок и телков двоих — на Соловки!

Сверху шёл похожий на торт «Марксист» — бывшая «Франция» известного до революции пароходного товарищества «Кавказ и Меркурий». Борта розово–палевые, палубные надстройки — цвета сливок. Колёса завращались в обратную сторону, гася инерцию, взбивая плицами рыжеватую пену. Сторож намотал канат–чалку на тумбу.

На палубе, к носу ближе, стоял внушительного облика полный человек в чесучовом френче. Выбритое лицо спокойно–тяжёлое; глаза маленькие, глубоко сидят, друг к дружке близёхонько. Остановились на плосколицем мужике в заплатанной рубахе: смоляные, с резкой сединой волосы закручены в косицу, усы вислые, бородёнка жидкая.

— Эй, Сидор, садись в каюту! — сторож хихикнул, оглянулся.

Закинув за спину мешок, человек в рубахе до колен поднимался по тропке от дебаркадера.

Из–за ветвей следил, как отваливал пароход, как, бурля воду, пошёл вниз. На палубе с десяток пассажиров.

Всплески поднятых волн, щёлканье клестов в бору; медно–красные стволы — один другого стройней. Всё звончей щебет бесчисленных птах.

Солнце взошло. Орёл в выси пролетел к Стенькину Утёсу; божья коровка на рукаве — пунцовая бусинка.

Жарко; манит вода искупаться. Шныряют над ней ласточки–береговушки. К чайкам, что над водой зависли, мерно помахивая крыльями, ворона присоседилась. Неуж собралась нырнуть за рыбёшкой?

Лодка ткнулась в песчаный берег. Рыбак, по пояс голый, провяленный на солнце, в закатанных портках, спрыгнул в воду. Спутанные ржавые волосы, кадыкастая шея.