Чтение онлайн

— И что же, Смолка, что? — улыбаясь, спросил, видимо, обрадованный граф.

— Да что же? Стонал, охал, пищал, просил, надоедал, бесновался, сердился немного и, наконец, отправился за этими 10 000.

— А, вот молодец! Возвращаю тебе мое доверие!

— Не правда ли? А?..

— Отдаю тебе справедливость, ты заслужил мое благоволение! — прибавил граф.

— А еще что? — спросил Смолинский франтовато.

— О, хочешь больше: сто злотых награждения.

— Деньги теперь дороги и редки, — заметил уполномоченный. — Знаете ли что, граф: попросил бы я у вас об ассигновании мне пары лошадок в Сломниках, я выберу себе парочку; мои клячи ожеребились.

— Плут, ты возьмешь себе…

— Уж, разумеется, что только найду лучшего.

— Ну, ну, черт тебя побери! За дело с Пенчковским стоит; ты показал мне необыкновенную ловкость.

— Уж, — прервал его Смолинский, зная, что граф любил и самую неловкую лесть, — уж я приму, что заслуживаю; но должен и графу подивиться. Два дела обдумать так хорошо во время бала, для этого нужна голова.

— Прошу покорно, бездельник! Он только теперь убедился, что у меня есть голова!

Смолинский рассмеялся во все горло.

— А теперь, — сказал граф, — еще словечко: скажи ты мне, — и он подошел к нему близехонько и понизил голос, — откуда эта старая наседка, графиня Черемова, понимаешь, откуда она могла пронюхать, что дела наши не в таком блестящем положении, как думают люди?

— А что?

— Ба, как бы ты думал! Вчера начала отпускать мне солено-горькие любезности, я на них, разумеется, отвечал как следует. Представь себе, осмелилась попрекать мне Самодолами, данными за женой с банковским долгом и с процентами.

— Пошутила старушка.

— Хороши шутки! А себе, небось, оставила восемьсот душ чистеньких.

— И потому не следовало ее сердить, ваше сиятельство.

— Нечего мне с ней, старой, церемониться, я очень хорошо знаю, что она идет замуж, а уж никто не возьмет ее даром.

— Кто, кто? Графиня Черемова?

— Я тебе говорю.

— Э, вы шутите!

— Вовсе не шучу: берет себе бедного, молодого, красивого юношу, которому намеревается все записать остальное имение или, кажется, передать. А приданое моей жены ограничится Самодолами. Вчерашние попреки были, кажется, только предлогом к ссоре, чтоб я не имел возможности надоедать и отсоветывать, но я, может быть, найду средство.

— Ох, это неприятная новость! — заметил мрачно Смолинский. — Но идти замуж бабе шестидесяти лет с хвостиком…

— Ну, что хочешь, от безделья и скуки; воображает себя еще молодой и красивой; купит баронство этому мальчугану. Но это в сторону. Вот что я у тебя хотел спросить: неужто ходят какие-нибудь недобрые слухи о моих делах, говори мне откровенно?

Смолинский задумался.

— Положа руку на сердце, ходят разные толки, ваше сиятельство; но ведь у нас о каждом готовы сказать, что он разорился, и, однако ж, состояния, хоть наружными украшениями, держатся, а потому люди уж иногда и правде не верят.

— Однако ж уже говорят…

— Да о ком же не говорят? Это всегда так.

— У тебя есть какие-нибудь основания?

— Недалеко искать: Курдеш уж ежится и подумывает о возвращении своего капитала; Пенчковский дрожит от страха, немало и других руки мне целуют.

— Это дурно! Как узнают еще о секвестре на Сломники, налетят на меня со всех сторон со взысканиями; я пропал.

— Э! Ничего! Как-нибудь вывернемся; но уж надо будет действовать медным лбом и нахальством, без нынешних обещаний, церемоний и притворства.

— Этого бы я не хотел.

— Должны будем.

— Теперь другое дело, Смолинский. Жене, Сильвану, Цесе, англичанке в мое отсутствие ни гроша. Скажешь им, что второпях при отъезде не сделал никакого распоряжения. Если им понадобится до зарезу, пусть займут у тебя и заплатят проценты.

— Но в долг давать все-таки из кассы и проценты в кассу?

— Само собою разумеется.

Смолинский наивно засмеялся.

— Но чего ж ты смеешься? — воскликнул опять недовольный граф. — Что же тут дурного? Мне нелегко давать им жалованье, не мешает что-нибудь оттянуть из всего этого. С них не берется более двух с половиною процентов в месяц, как берут и жиды, полпроцента себе, а два в кассу.

— Знаю я давно этот оборот.

— Никому в мое отсутствие не платить ни гроша — это другое правило.

— И это не новость.

— Если бы кто-нибудь вздумал дать, бери и в силу уполномочия выдавай документы; если можно ввернуть какой-нибудь крючок для будущности, не упускай случая; надо всегда думать о том, чем можно было бы в случае надобности спастись от беды.

— Брать, сколько бы ни давали?

— Чем больше, тем лучше.

— И что же делать с этими деньгами?

— Ждать моих распоряжений.

— Что же делать в Сломниках?

— В поместье Сломницком, прежде чем наложат на него запрещение, если мне не удастся выпутаться, все, что только можно спасти, брать и вывозить; скот сейчас выгнать, медь взять в Дендерово и сложить, из лесу продать все, что только можно, жидам в Житкове.

— Но если мы вывернемся, как вы надеетесь, так зачем все это?

— Вывернемся, так ладно; осторожность не помешает нам, надо распоряжаться заблаговременно.

— Конечно, осторожность не мешает.

— За Сильваном смотри пристально, и если бы он вздумал искать где-нибудь кредита, скажешь, что у него нет ничего своего, а я чужие долги уплачивать не намерен.

— Это только увеличит проценты, а ростовщики всегда дадут.

— А, наконец, если хотят, пусть себе дают.

— Больше вам ничего не угодно будет приказать мне?

— Не забудь только, любезный Смолка, что проценты Курдешу надо заплатить сегодня же. Затем употреби старание достать как можно больше и выдать денег как можно меньше — это общее правило.

Смолинский поклонился, улыбнулся и вышел; граф, полураздетый, упал на диван и задремал немного от усталости.

Около полудня коляска его летела уже по почтовой дороге к губернскому городу.

Сильван отправился в березовую рощу, в которой встретил первый раз Франю, но теперь уже один, без Янки. Курдеш между тем, получив проценты и по обыкновению вручив Смолинскому взятку (каждый год при получении процентов следовало непременно сунуть ему что-нибудь), поехал домой, не слишком беспокоясь о возвращении своего капитала.