Чтение онлайн

Таким образом, спокойно сидя в Вульках, но постоянно настороже, чтобы быть всегда дома в случае приезда гостя, ротмистр в молчании и задумчивости провел неделю. В конце недели приехал Сильван; он был принят очень вежливо. Франя вышла к нему, и они провели время довольно свободно. Когда через два дня Сильван приехал снова, и намерения его высказались довольно ясно и опре-делительно, Курдеш в одно прекрасное утро выбрил голову и бороду и, одевшись в новое платье, подпоясал саблю, вынул из сундука бархатную конфедератку и красные сафьяновые сапоги и приказал заложить в зеленую бричку на рессорах четверку гнедых лошадей.

Так как это случилось в будничный день, нигде не было ни именин, ни съезда, все в доме удивлялись и делали различные догадки. Бжозовская беспокоилась больше всех, стараясь узнать, куда едет ротмистр; но никто не знал этого. Курдеш, уже одетый, стоял на крыльце, лошади были запряжены, и ни одна живая душа не догадывалась, зачем и куда он отправляется.

Дочь не смела его спрашивать, замечая, что он не расположен говорить об этом; люди и подавно. Бжозовская подъезжала со всех сторон, но напрасно. Он смеялся только сухо и насильно, отвечая:

— О, какая любопытная! А вот еду в город, в суд.

— В красных сапогах, при сабле, и без всякого дела!

— Мне нужно быть у маршалка note 14 .

— У маршалка вы бываете в сером кафтане.

Сбитый с уверток, ротмистр только улыбнулся, завернулся от пыли в полотняный китель, взял на дорогу соломенную шляпу и, поцеловав Франю в голову, сошел с крыльца.

— Когда же ты воротишься, батюшка? — спросила она его.

— Вероятно, сегодня, дитя мое.

Оставив всех, и больше всех Бжозовскую, в пароксизме раздраженного любопытства, старик отправился, как легко угадывает каждый, в Дендерово.

Приезд Курдеша, когда доложили о нем, смешал несколько графа; он думал, что дело идет о деньгах, и вышел навстречу к приезжему с обыкновенным радушием, то есть приветствуя его руками и языком, хотя, видимо, обеспокоенный.

— А, почтеннейший, любезнейший, драгоценнейший наш ротмистр! — восклицал он. — Сто лет, как мы не видались; совсем забыл нас!

— Ясновельможный граф! — сказал шляхтич, сгибаясь до колен по обыкновению. — Деревенский житель за пашнями глядит, трудно время терять; хозяйство, словно ревнивая жена, за полы Держит.

— Вам бы уж пора немножко и отдохнуть, любезный ротмистр…

— Пока кое-как служат силы, отчего не работать, ясновельможный граф!

Облобызав Курдеша и прикидываясь веселым, граф приказал подать завтрак и не без внутреннего беспокойства усадил шляхтича подле себя на диван. Курдеш присел только на уголок, поговорил немного о погоде и о засевах, встал и, поклонясь, так начал ех abrupto:

— Ясновельможный граф позволит мне поговорить с ним наедине…

Граф побледнел, облобызал шляхтича еще и еще и, смеясь, хотя дрожал и сердился, сказал громко:

— От всей души! Что прикажешь, ротмистр?

— Весьма щекотливое дело приводит меня к вам, — сказал старик, — прошу заранее извинения, что должен обеспокоить вас не слишком, может быть, приятною просьбою!

«Без всякого сомнения, о деньгах!» — подумал Дендера, бледнея.

— Вам, конечно, известно, — сказал Курдеш, — что у меня есть единственная дочь, мое богатство, единственное мое богатство, какое осталось мне по смерти моей жены, царство ей небесное. Это утешение и будущая подпора моей старости, и на все, что до нее касается, я хладнокровно смотреть не умею. Я человек благородный и ничего, ни даже высоких почестей и счастья не желаю добывать заискиванием и подлостью. С некоторого времени сын ваш стал частенько похаживать ко мне в дом, и не остается никакого сомнения, что он обратил внимание на мою дочь. Не думаю, чтобы вы, ясновельможный граф, согласились на неравную связь, и не льщу себя…

Тут граф перебил его потоком нежностей, потому что пойманный так ловко, не знал, что делать; и хоть в душе страшно злился на прозорливость шляхтича, которая испортила все его планы, притворился довольным и признательным и вертелся, словно в кипятке. Он радовался, что не было речи о деньгах, и боялся, чтобы не дошла очередь и до этого.

— Но, любезнейший ротмистр, — заговорил он, — благодарю тебя, благодарю душевно; сын мой, в самом деле, чересчур еще молод, и, не обижая тебя, я не думаю, чтобы он так рано захотел отказаться от света.

— Именно так и я думал и потому-то и просил бы вас остановить его отцовскими убеждениями; завяжется, может быть, любовь, для обоих будет это горем; надо этого избежать. Мой совет, — прибавил шляхтич, — отправить бы куда-нибудь молодого человека; он бы забыл все.

Не сумеем описать, что чувствовал граф, видя, как кто-то простым, откровенным благородством разрушил все его расчеты; но он должен был притвориться довольным и благодарить. Шляхтич и не вспоминал о деньгах, это также беспокоило Дендеру; он был ласков, предупредителен, сладок и врал о своих делах, чтобы, при настоящих обстоятельствах, представить их в самых блестящих красках. Ротмистр, однако ж, по поводу денег упрямо молчал.

Наконец граф, выведенный из терпения, хоть с немалым страхом, должен был коснуться этого щекотливого предмета.

— Вам известно, дела мои, благодаря Бога, идут хорошо, и я совершенно спокоен; но все-таки нужно распорядиться заблаговременно; надо бы заблаговременно знать, что думаете вы сделать с вашим капиталом?

— Да ведь до срока еще далеко, — отвечал уклончиво Курдеш.

— Так; но какие у вас намерения?

— Я думаю купить землю.

— Стало быть, вам понадобится ваш капитал? — спросил граф мрачно.

— В. срок буду просить вас.

— А, очень хорошо, очень хорошо! — произнес Дендера важно и холодно, но сильно встревоженный. — Что же, если позволите спросить, принуждает вас к этому?

— А что же, ясновельможный граф, человек стареет, кто знает — много ли и жить осталось? Хотелось бы оставить дитяти чистое и спокойное состояньице.

— Против этого ни слова, но землю?

— Земля все-таки что-нибудь, — заметил ротмистр, — и, признаюсь вам, что для моей девочки лучше, если состояние ее определится ясно. Может быть, Бог даст выдать ее замуж, так купленное-то именьице и отдам ей в приданое, а сам домаюсь в Вульках.

Нечего было отвечать на это.

— Вы не боитесь покупки, хлопот, устройства нового хозяйства и так высоко поднявшихся цен на имения?

— Уж это, как Бог даст; но намерение мое давно обдумано и непременно.

Граф, чтобы не подать виду, что он слишком занят своим делом, должен был замолчать и переменить разговор. Не желая показать, как огорчили его оба объяснения ротмистра, он притворялся и веселым, и не обращающим внимания на эти мелочи. Шляхтич держал себя, как обыкновенно, в почтительном отдалении, с уважением к графу, постоянно вежливо, униженно, по-видимому, вполне доверяя всему, что угодно было рассказать его сиятельству, но не позволяя, однако ж, поймать себя ни на какую удочку.