Комедианты
Шрифт:
— Видишь, — шепнул приятель не без некоторой гордости, что совет его был так удачен, — я предсказывал тебе, что ты можешь попасться в — сети и кончить женитьбой. Исповедуйся же передо мною искренно в этой мысли жениться, с которою ты едешь.
— Просто мне надоело Дендерово, окрестности, пустота моей холостой квартиры, которую не могут оживить горничные моей матери; хочу поискать, может быть, удастся влюбиться и жениться.
Он не признавался совершенно в расчете, с каким выезжал из дому, но Вальский, конечно, его отгадал.
— Я немножко опытен, — сказал Вальский, вздыхая, — опять могу дать тебе совет, Сильван: не торопись, не торопись. Если забьется у тебя сердце или перестанет биться, и ты станешь руководиться только холодным расчетом, составь предварительно план действий. Ты едешь с головой, набитой мыслью жениться, можешь опять попасть в волчью яму… Потихоньку, потихоньку, осторожнее…
— Я вижу, ты считаешь меня ребенком, — сказал Сильван, несколько обидясь, — ребенком, который на каждой свечке должен обжечься. Действительно, я думаю жениться, но тут необходимы многие, многие условия.
— Ты хочешь влюбиться?
— Немножко… а преимущественно хочу, чтобы женитьба эта была прилична моему положению в свете; хочу, чтобы в ней не было причин к будущим разочарованиям и неприятностям.
— Многого хочешь, — воскликнул Вальский, — и слишком много рассчитываешь на свое благоразумие! Смерть и жена назначаются Богом, — прибавил он со вздохом. — А что назначено, того не минуешь… Ты знаешь мою историю, — сказал он через минуту, — я начал ухаживанием, кончил безрассудной женитьбой; дальнейшая жизнь рассеяла мой страх: я был счастлив.
— Как, был счастлив? — подхватил Сильван.
— Вот уже полгода, как я овдовел, — продолжал граф, — и чувствую себя осиротелым, невыразимо несчастным. Меня грызут только воспоминания. О, жизнь, — сказал он, — удивительная, ужасная загадка.
Сильван был удивлен. Он подумал немного, и в одну минуту ему, привыкшему к арифметике, пришел расчет на вдовца, сравнения его с Фаруреем… его имение, связи. «Надо бы шепнуть об этом матери и Цесе», — сказал он самому себе.
Вальский через минуту задумчивости поднял голову и стал говорить Сильвану уже свободнее, затаив печаль в глубь души.
— Женитьба, мой друг, важнейший шаг в жизни человека; но верно и то, что она менее всего зависит от человека. На каждом шагу мы видим, как ошибочны все расчеты и надежды человеческие: то, что принимается зарей счастья, является отвратительным скопищем интриг и взаимных мучений; что обещало холодные отношения, становится увлечением; что сулило покой — терзает, что пугало — дает все хорошее.
— Ты фаталист! — воскликнул Сильван. — Ты веришь в предназначение и не хочешь, как вижу, признать ни рассудка, ни воли, распоряжающейся нашею жизнью. Что же у тебя такое человек?
— Чем больше смотрю на него, тем меньше его понимаю, — сказал Вальский. — Но возвратимся к тебе и женитьбе. Не торопись, Сильван, повторяю, не торопись. Уж мне и то не нравится, что ты едешь с проектом; смотри, разобьешься о твердую скалу, которая встретится тебе на пути.
— Граф, — возразил Сильван с улыбкой самонадеянности, — никогда я еще не разбивался ни обо что и никогда не разобьюсь, сердце я держу на привязи, а благоразумие пускаю вперед.
— Как ты молод, как ты счастлив, — сказал Вальский, — право, я тебе завидую! А, может быть, тебе и посчастливится. Но не забудь еще одного моего предостережения: если хочешь счастья, не ищи его слишком высоко. Боже сохрани меня от мысли женить тебя на первой порядочной субретке, этого не допустит и твое благоразумие; но ради неба не залетай и слишком высоко. Может быть, воспоминание о моем счастье увлекает меня, но я боюсь женщин нашего круга.
— В этом отношении ты несправедлив, — возразил Сильван, — все женщины одинаковы, а за нашими — то еще преимущество, что они по наружности привлекательнее, в них больше прелести; даже самая испорченность как-то у них прикрывается стыдом и поэтическими формами.
В эту минуту старик Дендера караулил Вальского, чтоб он не мог мешать разговору Цеси с Вацлавом. Занятый всем этим, он успел еще шепнуть Сильвану:
— Будь осторожен… Меньше рассудка, больше сердца употреби на это дело… Желаю тебе счастья…
— Будь покоен, я сумею справиться, — ответил Сильван.
— Но, граф, — прервал Сигизмунд-Август, — лошади твои готовы… Или вели отложить их, или трогай. Я бы желал лучше, чтобы ты подарил нам еще какой-нибудь денек.
Выказывать нежность к детям входило в план Дендеры; он хотел казаться заботливым отцом и потому при посторонних хлопотал об этом старательно.
— Останься, останься, — продолжал он, приставая к Сильвану, который довольно холодно принимал эти сердечные излияния, зная, сколько было в них истины. — Ну сделай одолжение, подари и мне, и матери еще денек.
— Пусть мое присутствие не мешает Сильвану, — заметил Вальский, — я и без того должен ехать сегодня, для меня, стало быть, не стоит оставаться. Я заехал, не желая миновать Дендерово, но у меня очень нужное дело, и через час я уезжаю.
— И вы, граф, и Сильван останьтесь, — сказал старик Дендера, хоть на самом деле и не думал их удерживать, — ну хоть для меня!
— Я должен торопиться, потому что у меня назначен день, — возразил Вальский, кланяясь.
— И я, — прибавил Сильван, — еду также, чтобы не продолжать нежностей и прощаний.
— Как вы оба не любезны! — заметил старик Дендера. — Но бутылочку венгерского на дорожку опорожним? — спросил он, улыбаясь и значительно подмигнув глазом.
Никто не отказался от этого, и камердинер принес тотчас же на подносе заплесневелую бутылку венгерского, которое было так же поддельно, как и улыбки и слезы Дендеровские.
Еврей в ближайшем городке ежегодно делал это вино и был артист в своем деле.
От налитого в рюмки вина аромат разносился по комнате; начались удивления его янтарному цвету, его маслянистому вкусу; лица просияли, а Дендера, пользуясь удобным случаем, всеми силами старался удержать Вальского, на которого уже имел определенные виды.