Чтение онлайн

— Кузина! Вы дадите мне какие-нибудь поручения в Варшаву?

— Может быть, хотя и сама надеюсь побывать там. Но зачем вы переменяете разговор и еще так неловко? Что это такое? Я вижу, вы не верите мне, боитесь, чтобы я не вздумала шутить над вашей Франей? Вы несправедливы! Что же дурного можно сказать о ней? Право, она прехорошенькая! Премилая! И так полна простоты! Какой оригинальный домик!

— Кузина! И дом этот, и Франя для меня дороже всего на свете! — возразил Вацлав дрожащим голосом.

— Надеюсь, вы не полагаете, что говорите мне новость; я очень хорошо это понимаю! — продолжала Цеся чрезвычайно серьезно. — Вас отличная пара, один как другой; вы будете счастливы!..

Вацлав молчал, но все в нем возмущалось: он чувствовал, что разговор, начавшийся похвалами, должен окончиться укушением.

— Для меня, — продолжала опять Цеся, — была совершенно новая картина этого шляхтянского домика, этой приятной сельской жизни посреди домашней птицы, муки и кожи: казалось мне, что я смотрела на фламандскую картинку. Франя казалась мне в этой обстановке прехорошенькой! Но как досадно, — прибавила она тотчас же, — что вы не посоветуете им немножко образоваться и примениться к новому свету, в который должны будут войти с вами. Ведь уже богатый, как вы, человек не может жить в углу, посреди заплесневелой шляхты; бедная Франя будет страдать, выезжая в свет…

— Но зачем же ей выходить из той среды, в которой ей теперь так хорошо?

— Правда, что ей-в этом кругу лучше, — прибавила Цеся, — но вы не можете же изменить своего положения. Франя должна будет следовать за вами… а она такая боязливая, несмелая; сколько прелести придала бы ей некоторая шлифовка в свете!

— Мы не ищем этого света, о котором вы говорите.

— Верю, но свет найдет вас, и вы не в состоянии будете сопротивляться; надо на это рассчитывать. Франя не играет? — спросила она через минуту.

— Нет, она не училась музыке.

— И не говорит по-французски? — прибавила кузина.

— Зато отлично по-польски.

— Верю: но это будет постоянно ее мучить. Ведь еще есть время всему выучиться.

— Кузина, нельзя переменить разговор? — спросил Вацлав, теряя терпение.

— Отчего же нет, станем говорить о красоте Франи: она красива, это правда, но не умеет пользоваться своей красотой!

— Для меня она будет всегда прекрасна.

— Я знаю это. До которых пор? Вы мне не скажете?

— Я сказал уже: всегда.

— Всегда бывает годом, месяцем и неделей.

Вацлав мучился, но старался казаться хладнокровным; Франя в устах Цеси и беспрестанно произносимое дорогое имя производили на него страшно неприятное впечатление; а тут и разговора нельзя было переменить.

— Я могу себе представить и деревню, и этот домик, и эту жизнь, — прибавила Цеся через минуту, — но, ценя все это, не понимаю, как может поэтическая душа выдержать эту атмосферу, разбиваясь ежеминутно о прозу и действительность?..

— Не в атласах и золоте непременно вся поэзия, — воскликнул Вацлав, — Бог озлащает ею и сермягу.

— На время, на минуты, — ответила Цеся, — но можно ли не опошлеть и не упасть, отрекаясь от высшей сферы, которая приближает к идеалам?..

— Кузина, вы ошибаетесь сильно; то, что вы называете высшей сферой, может быть, не более, как свет обмана.

— То, что вы называете обманом — поэзия жизни.

— Я ищу поэзии в правде.

— И не найдете ее, бедный мечтатель! — прибавила Цеся печальным голосом, переменяя тон и кидая на Вацлава томный взгляд.

Отчего Вацлав так боялся ее, так дрожал, словно предчувствуя что-то, когда она подходила к нему, сознавал свое бессилие в борьбе и хотел от нее бежать? Не знаю. Первое чувство всегда, даже обманутое, даже оплаченное ранами и слезами, остается глубоко в сердце. Вид Цеси поднимал в нем воспоминания, имеющие какую-то грешную, но сильно привлекательную прелесть. Вацлав напрасно упрекал себя за волнение, которое пересилить не мог.

Оно не высказывалось словами, но Цеся должна была заметить, что делалось в его сердце, и уже рассчитывала на это, потому что скоро сказала с улыбкой:

— Итак, теперь до свидания в Варшаве?

— Если вы скоро приедете, потому что я долго там не останусь, — сказал Вацлав.

— Как это! И вы решились бы на такую нелюбезность — не захотели бы подождать нас?

— Не знаю, право; я не совсем свободен.

— Да кто же свободнее вас?

— Меня? — спросил Вацлав. — Разве вы не знаете моего положения?

— Может быть. Что же, если позволите узнать, так связывает вас?

— Тысяча скучнейших дел, проектов, сделок, счетов; наконец, тянет меня мой тихий и милый домик, которого ничто не заменит мне.

— Вы уже так его любите?

— Вы сказали правду: люблю! Я привязываюсь так скоро и так сильно.

— Скоро — согласна; сильно — сомневаюсь.

— Почему?

— Почему? — смело повторила Цеся, поднимая глаза. — Потому что я, может быть, испытала, что на чувства ваши можно рассчитывать только как на свежесть ветки резеды. Сегодня она пахнет, завтра увяла и засохла! А это больно, — прибавила она, тихо вздыхая.

Вацлав не мог ничего ответить; он не знал, до какой степени искренно чувство, вызвавшее этот вздох, а Цеся, ободренная его молчанием, продолжала:

— Право, все вы, мужчины, не стоите нас, женщин: у нас однажды зародившееся чувство остается до гроба; у вас…

— По общему мнению, — сказал Вацлав, — наоборот.

— Это предрассудок и клевета: только женщины умеют любить! — воскликнула Цеся с живостью.

Но и этот аргумент не вызвал еще ничего на уста Вацлава; Цеся встала в нетерпении и все более и более, по-видимому, увлекаясь, а, может быть, немножко уже и сердясь, прибавила:

— А, как грустно, как тяжело, как больно быть покинутой или забытой!

Вацлав опустил голову, не желая еще понять.

— Вам этого нечего бояться, — пробормотал он через минуту.

— Кто же вас в этом уверил?

В эту минуту она вдруг изменила тон, голос, фигуру и прибавила странно:

— Вы не хотите меня понять, Вацлав, вы нарочно мучите меня притворством. Вы, право, несносны. Разве вы никогда не любили меня ни на минуту? Все это было только сон и обман, детская забава или просто ложь и хитрость? Признаюсь вам, в простоте души я все это приняла за правду.