Комедии
Шрифт:
М и л а. Папа. И чем выше, тем лучше. Иначе заклюют.
Ю р а (протестующе). Мила…
М и л а. Нет-нет, пожалуйста, не выдумывай. Прочти-ка мне еще раз… Я хочу послушать…
Ю р а. Все снова?
М и л а. Только с самым сильным выражением. Пойми, от этой встречи, может быть, вся наша будущая жизнь зависит! Ну, губошлепик мой…
Ю р а (ворчливо). «Губошлепик»… (Достает листок, начинает читать.) «О чем вздыхала свинарка?»
М и л а. Хорошо. Интригует. Дальше!
Ю р а (с воодушевлением). «Золотое солнце, словно горячий блин, катилось по синей сковороде неба. Обрывки песен таяли в предвечернем воздухе, и отдельные клочки их застревали в ушах, вызывая грустное настроение. Анна Костромитина стояла у своего родного свинарника, и народные вышивки на ее плечах тихо шевелились от потаенных вздохов. О чем же вздыхала свинарка?»
М и л а (хлопая в ладоши). Хорошо, Юрочка! Молодец! Я тебе всегда говорила: лирика — твоя стихия!
Ю р а (мрачно). Не знаю…
М и л а. Что — не знаю?
Ю р а. Вымарали.
М и л а. Как — вымарали? Что?
Ю р а. Стихию. Редактор говорит: жизнь — не лирика, жизнь — это факты. Может, и правда, по-другому надо писать?
М и л а. Что ты, что ты! Это настоящая литература!
Появляется Б о ч к о в с удочками, спиннингом, кульками. Следом за ним — Л ю б о в ь М и х а й л о в н а с бреднем, К о с т я.
Б о ч к о в (Любови Михайловне). Каша остыла? Волоки все на крыльцо! Не звонили еще?
Л ю б о в ь М и х а й л о в н а. Нет, Ваня.
М и л а (выходя вперед). Папа, это Юра. Мы с ним учились в школе, помнишь? Ты должен его выслушать.
Л ю б о в ь М и х а й л о в н а (тихо, Бочкову). Любит он ее… Да и она…
Б о ч к о в. Погодите вы… (Подходит к телефону, снимает трубку.) Нюра, первого… Глаша? Ну, что же ты, золотко?.. Что-что? Ага. (Слушает.) Так-так-так… Значит, говорил уже? (Совсем другим голосом, невольно приосаниваясь, отрывисто.) Так… так… так… Ясно! Чуть освободится — соединяй! Лично! Срочно! Вот так. (Медленно опускает трубку, с торжеством.) Слыхали? По-другому начали разговаривать… Ничего! Федя еще вам пропишет, голубчики… (Прошелся, словно полководец перед боем.)
И снова кукует на часах кукушка: ку-ку… ку-ку…
Возвращается мое времечко, возвращается…
М и л а. Папа… Вот Юра… Он ждет.
Б о ч к о в. Какой Юра?
Л ю б о в ь М и х а й л о в н а (вполголоса). Я же тебе говорила: Милочкин Юра.
Б о ч к о в. Который еще в школе к нам ходил?
М и л а. Вот-вот… Он хочет поговорить с тобой, а потом возьми его с собой на рыбалку.
Б о ч к о в. Зачем?
М и л а. Он… он… в редакции у нас работает… Очень талантливый… Ты обязательно должен его познакомить с Сапожниковым… И согласись… Прошу тебя — согласись!
Б о ч к о в. Да с чем, чудачка? Ненормальные какие-то, честное слово.
М и л а. Он тебе сам все объяснит. Ты только верь в него, верь! (Юре, шепотом.) Он согласится, вот увидишь, согласится! (Уходит.)
К о с т я (Юре). Мужайся, солдат! (Уходит вслед за Милой.)
Л ю б о в ь М и х а й л о в н а (шепотом, Бочкову). Может, и вправду судьба здесь Милочкина? Потолкуйте… (Скрывается.)
Б о ч к о в (Юре). Какая судьба? При чем здесь судьба? Ну, давай докладывай, что там у тебя? Только быстро!
Ю р а. Да вот я… Я сейчас… (Вытаскивает из кармана одну бумажку, вторую, третью, роняет их.)
Б о ч к о в. Ну?
Ю р а (в отчаянии, указывая на бумажки). Да вот, набросал.
Б о ч к о в. Вижу, что набросал. Разговор когда будет? Давай, а то некогда.
Ю р а (скомкав все бумажки, решительно). Иван Филиппович! Наверное, вы тоже когда-то были таким, как я…
Б о ч к о в (посмотрел на него). Был, брат, ничего не скажешь. Тоненький был, щелкоперистый… вроде тебя. Но это все прошлое, ты к настоящему ближе, а то байки начнем друг другу рассказывать — ночи не хватит.
Ю р а. Дело в том, что мы с Милой (с отчаянием) любим друг друга и решили…
Б о ч к о в. Постой… Погоди… Как — любим? Что решили? Ну, времена, ну, молодежь! А вы родителей спросили? (Решительно направляется к двери.) Ма-ать! (В дверях.) Оклад у тебя какой?
Ю р а. У меня нет оклада. Я — внештатный.
Б о ч к о в (поперхнувшись от неожиданности). Внештатный? Ты… ты… Да как у тебя совести хватает не то что заикаться — подумать даже о таком! Ты куда пришел? К кому? В Дом колхозника, в чайную к инвалидам? Ну, времена, ну, молодежь… Сам сообрази, какие у тебя могут быть перспективы в жизни, если ты — внештатный?
Ю р а. Я хочу поступить на заочное отделение института журналистики, и тогда… Мила говорит, что лирический очерк — это моя стихия!
Б о ч к о в. А лопать вы, извиняюсь, что будете — стихию? Этого она тебе не сказала? Нет, брат, вижу, что тебя еще жареный петух не клевал! Родина, она, брат, от нас с тобой не лирики требует! (Вынимает удостоверение, дает его Юре.) Читай!
Ю р а (берет, смотрит). Тут написано, что вы директор музея…
Б о ч к о в. Правильно! Штатный!! Руководящий работник! Так что, я должен лирикой заниматься? Извини! Руководить должен. Политику направлять! А твое дело какое? Раз ты газетчик-журналист — обязан обществу помогать, родимые пятна капитализма выкорчевывать, а не лирику разводить… Стихия!
Ю р а. Мне уже говорили…
Б о ч к о в. Тем более!! Критику, брат, каждый прочтет, любому лестно, как соседа разделывают, — глядишь, почет тебе будет от народу, ну, и денежки. Забыл, как его, фельетонист один есть в Москве, фамилия вроде итальянская — вот артист, сукин сын! Никого не щадит! Куда только не забирался, кого не клеймил… С опасностью, можно сказать, для жизни… Архиереев даже! На весь Советский Союз гремит! Так и ты…
Ю р а. Что — я?
Б о ч к о в. Загреметь должен. По секрету сказать — на повышение иду. Сапожников новый у нас, слыхал разговор? Друзья детства… А поскольку так — зять у меня должен быть фигура! Высмотри пятнышко какое-нибудь породимей да и вдарь фельетончик! Знаешь, как это у нас, невзирая на лица… Сразу тебе и слава, и почет. Не обижайся, о дочке забочусь. Да и свой, брат, авторитет терять не хочу.