Чтение онлайн

На другой день спрашиваю у Кати:

– Как Валера добрался вчера вечером до общаги?

– Не знаю, - беспечно отвечает мне дочка, - он мне не звонил.

Когда они гуляют вне дома, я вечерами поглядываю в окошко: жду, когда дочка вернется, заодно наблюдаю, как они расстаются. Расстаются сухо, дочка махнет ручкой в варежке, и уходит.

После замужества дочь мне скажет:

– Думаешь, мама, мы что, не знали, что ты глазеешь в окошко? Мы целовались за углом.

Проходит осень, приближается новый год. Кажется, мы встречали его у Григорьевых, помню, что едем первого в пять утра электричке из Филей, меня бьет озноб, но мне легче, пока все пили и болтали, я успела промыть желудок.

1989 год. Ангина. Победы на физической олимпиаде

На каждый из 11 описываемых лет жизни у меня открыт файл. Я не пишу подробно год за годом, так, как это читается. Нет, я вспоминаю какой-нибудь эпизод из жизни и записываю его в файл того года, когда оно произошло, потом всплывает что-то другое, и оказывается, что первое событие я записала не туда, хронология нарушилась. Я возвращаюсь, вырезаю кусок текста, чтобы перенести его на место. Иногда я вспоминаю много событий, и пишу краткий обзор. Этот обзор находится у меня напоминающей шапочкой перед текстом, и когда всё опишу, то шапочку убираю, и год вчерне закончен, но потом ещё что-то вспоминается, и если не войдет органически в текст, тогда я оставляю всплывшее до лучших времен.

А сейчас, после полутора лет работы я открываю файл 1989 года, а там пусто, и становится страшно, целый год жизни исчез из памяти.

1989, что же там было? Конкретное, явное. Мы работали, дети учились, Катя в институте, Сережка в школе, и тут вспоминается, март, я в санатории, Катина болезнь, пожар на кухне, последняя поездка Сережки с отцом в Лысьву, и год засветился, картинки событий замелькали перед глазами. Уф, пошло, не пропал, не выпал год жизни из памяти, что-то да осталось.

Да и дневник остался, пара записей в нем есть.

Много лет подряд, в шестом, седьмом восьмом, девятом классах, как только в декабре начиналась эпидемия вирусного гриппа, косившего всех без разбору, так как битком набитый общественный транспорт способствовал распространению заболевания, так вот Катеринка падала каждый год с температурой 39, болела дней десять, часто на новый год, но потом поднималась. Иногда заболевали и остальные члены семьи..

В девятом классе, Катя, как и сейчас, заболела ближе к весне, и врач, наша участковая из взрослой поликлиники, потребовала через день прийти к ней на прием. Я была на работе, не сумела помешать этому, и дисциплинированная Катеринка, у которой ещё вечером была температура, утром пошла в поликлинику, отстояла там два часа, и упала в обморок. Простоять два часа в душном, без всякой вентиляции коридоре нашей новой, огромной, но совершенно бестолково организованной поликлиники тяжкое испытание даже для здорового человека, что уж говорить о больных.

Катю затащила в кабинет (уже без всякой очереди) ее знакомая девочка. Поднялся шум, пришла главврач разбираться.

А что тут разбираться? Врач приходит в понедельник по вызову, а в среду надо идти к ней на прием, а можно за два дня выздороветь?

И в этом году, уставшая от учебы и утомительных поездок в университет, Катя рассыпалась надолго. Две недели она провалялась, утром всё нормально, а к вечеру 38,5. А когда температура на один день спала, Катя побежала звонить подружке, выяснять что она пропустила и слегла уже снова, с ангиной, как результат осложнения после гриппа.

Все горло обметало гноем, температура 39, назначенное Фомкиной (наша участковая) лечение не помогало и я вызвала скорую.

Скорая отвезла нас к ухо-горло-носу. Мы прошли мимо огромной, провожающей нас косыми взглядами очереди. Врач посмотрела горло и сказала:

– Я только в теории я знала, что бывает фолликулярная ангина языковых миндалин, но никогда такого не видела, нужны антибиотики, надо класть в стационар.

Но Катя не хотела в больницу, и я повела ее обратно. Девчонка вся в жару, шла как пьяная и вдруг сказала мне:

– Я не дойду.

Я отчаянно голосовала каждой проходящей машине, но никто нас не подбирал.

Светло-голубой рафик проскочил мимо нас и остановился на углу улицы Павлова и Дирижабельной на светофоре.

Я подскочила к машине, открыла дверь, залезла сама, затащила Катю и сказала шоферу:

– Подвези ты нас ради бога, я заплачу. Дочка больна, у нее высокая температура, она дойти никак не может.

Шофер посмотрел на нас и промолчал. Остановился на углу, где попросила, взял деньги и мы вышли.

Катю кололи и я и мама. Вечерами приходила Катюша Аруцева, тоже колола. Маме было уже 68, и она жаловалась, что руки не такие верные, как раньше, я тоже боялась сделать что-то не так, а у Аруцевой не было большого опыта работы медсестры, но с миру по нитке мы обеспечивали Катеринке три укола в сутки.

Приходил Валера, сидел грустный у Катиной кровати, тихо шелестел о чем-то с ней, а, как-то сказал, уходя:

– Я ещё не видел, чтобы взрослые так болели, только в кино.

С десятого марта у меня была путевка в санаторий, и билеты были куплены и сейчас эта поездка горела синим пламенем: не могла я уехать отдыхать и бросить свое семейство в таком плачевном состоянии: больную дочку, Сережку и маму, и всё на одного работающего Алешку.

За три дня до отъезда Катя сказала мне:

– Мама, когда я утром полоскала горло, я сплюнула большую пробку.

– Ну всё, - выдохнула я с облегчением, - всё. Раз гной начал отходить, к вечеру и температура спадет.

И дочечка, такая большая, взрослая, но всё ещё болючая, пошла на поправку.

Как раз, когда Катя была больна, я и устроила очередной пожар:

Не загасила брошенную в железную баночку спичку. Баночка стояла на подоконнике, в ней валялись обгорелые спички, они вспыхнули, и загорелась бахрома на шторе.

Тогда шторой служила мне красивая вискозная шаль, подаренная мне на день рождения.

Нина увидела на своей подруге такую шаль, и восхитилась. Нинина подруга работала в библиотеке, и томно подавал книги сотрудникам, поправляя шаль на плечах, а мне где было носить эту огромную радостно-бело-малиновую вещь? Махать кистями возле тяги, рискуя смахнуть бутылку с серной кислотой?

Завороженная белыми кистями, я погуляла в этой шали до работы раз, другой, но очень уж привлекала внимание это одеяние, одна я сверкала малиновыми розами среди унылости подмосковной осени, и долго было ее заматывать вокруг и потом разматывать, не годилась она мне в каждодневную носку, и я стала использовать ее дома, как скатерть, а тут поизносились занавески на кухне, и я повесила ее туда.

Когда ручеек огня побежал по шторе, на кухне была одна мама.

– Пожар, горим, - закричала она и отважно побежала с места пожара в комнаты. А на ее крик ринулась я, чуть не сбила мою утлую мамочку с ног, еле разбежалась с ней в узком коридорчике.

Шаль-занавеска полыхала вовсю.

Я плеснула на шаль воду из ковшика, потом ещё. Пламя зашкворчало, запарило и погасло.

И тут же раздался треск лопнувшего оконного стекла, на раскаленную поверхность которого попала холодная вода.