Чтение онлайн

– Сижу, папаша, - все же бодро ответил Игорь.

– Курите?

– Курю.

– Знаете, на каком расстоянии виден с воздуха огонь зажженной папиросы?

Игорь вспомнил плакаты, которыми было обвешано муровское бомбоубежище, твердо сказал:

– Знаю, - и тут же погасил окурок.

– А документы у вас есть, что вы родственник Флеровой?

"Все же настучала вредная бабка", - подумал Игорь и ответил:

– А зачем документы, папаша, я разве на нее не похож? Многие говорят, что очень.

– Мне ваше сходство устанавливать некогда...

– Папаша!..

Игорь не успел договорить. От калитки процокали каблуки. Подошла женщина. Муравьев не мог хорошо разглядеть ее в темноте. Он только видел, что она по-мальчишески стройна и высока.

– К вам родственник, гражданка Флерова, - проскрипел ехидный дежурный.

– Ко мне?
– Голос был низкий, чуть с хрипотцой.

"Курит, наверное", - подумал Игорь.

– Я к вам, Марина Алексеевна.
– Муравьев встал.
– Может быть, в дом пригласите?

Женщина открыла дверь и остановилась на пороге, приглашая:

– Прощу, родственник.

Осторожно пройдя темную переднюю, Игорь вошел в комнату. Он слышал, как хозяйка опускала шторы на окнах, потом щелкнула выключателем. В углу засветилась причудливая лампа: бронзовая женщина держала за стебель цветок лотоса. Зеленый мертвенный свет заполнил комнату, увешанную картинами.

– Ну, я вас слушаю, родственник, - Флерова взяла тонкую папиросу.

"Латышская", - отметил Игорь.

– Так что же?

– Я уполномоченный Московского уголовного розыска, - прибавив себе одно звание, сказал Игорь, доставая удостоверение.

– Так, - сказала Флерова, - любопытно.

И по тому, как у нее дрогнуло что-то в глубине глаз, как нервно пальцы начали перебирать спички в коробке, Игорь понял, что она чего-то боится. И тут само сердце подсказало ему нужное, вернее, единственное решение. Возможно, что именно в этот момент в нем родился следователь.

– Ваш друг убит.

– Зяма?
– почти крикнула Флерова.

"Вот оно, начало!" По спине Игоря поползли мурашки.

– Почему вы подумали о нем?

– Я не...

– Отвечайте! Ну! Быстро!

Пауза.

– Разве у вас один друг?

– Зяма собирался на фронт...

– Не лгите, вы знали, что он в Москве, он сегодня вечером должен быть у вас.

– Я...

– Говорите правду.

И тут случилось неожиданное. Флерова заплакала. Громко, навзрыд. Этого Игорь никак не мог предугадать. По дороге сюда он ожидал чего угодно: лжи, запирательств, сопротивления, наконец, но только не слез.

А женщина продолжала плакать. Игорь налил воды в стакан, протянул ей.

– Хорошо... Я скажу... Я все... сама...
– говорила Флерова, стуча зубами о край стакана.

– Собирайтесь.

И тут где-то совсем рядом раздался отрывистый и басовитый звук. Он на секунду наполнил комнату и стих. Но вслед ему спешил второй, третий. Зазвенело окно, тонкотонко. Где-то на улице ударил пулемет. И вдруг страшный грохот. Со звоном рухнула рама. Погас свет.

Игорь подбежал к окну. На небе, в лучах прожекторов, лопались белые разрывы зенитных снарядов.

Налет! Первый настоящий налет!

– Марина Алексеевна, - позвал Игорь.

И вдруг он понял, что Флеровой в комнате нет.

Натыкаясь на мебель, опрокинув что-то, Игорь выскочил на крыльцо. Двор был пуст. Улицу заливал мерцающий мертвенный свет. Она стала неузнаваемой. Метрах в ста он увидел бегущую женщину.

Она!

– Стой!
– крикнул Игорь.
– Стой, стрелять буду!
– Он выхватил наган и побежал. Под ногами противно хрустело стекло. И вдруг нога поехала в сторону, он тяжело упал на тротуар. Левую руку обожгло, но Игорь увидел только Флерову, которая вот-вот скроется за углом.

– Стой!
– еще раз крикнул он и выстрелил в воздух.

Из-за угла навстречу Флеровой выскочил милицейский патруль. Один человек остался возле нес, другой подбежал к Игорю.

– Все в порядке, - сказал Муравьев, - я из МУРа, помогите доставить задержанную.

ФЛЕРОВА

– У вас есть только одна возможность, - Данилов встал, прошелся по комнате, - одна возможность - правда.

Флерова молчала. Она словно окаменела с той самой минуты, когда ее ввели в управление.

– Вы слышите меня? Я понимаю ваше состояние. Но хочу напомнить: время военное, и закон строже вдвое. Помните, суд всегда принимает во внимание чистосердечное признание. Я уйду, а вы посидите, подумайте.

Она осталась одна.

Вспышка энергии, вызванная страхом, заставившим ее бежать из квартиры, сменилась сначала истерикой, когда ее вели по темному Каретному ряду, потом полной апатией.

На столе рядом с ней лежала пачка "Казбека" и спички.

Она взяла папиросу, попробовала прикурить. Не получилось. Спички ломались одна за другой. И только тогда Марина увидела, что у нее дрожат руки. Она, словно слепая, вытянула пальцы перед собой.

Дрожат. Но почему? Что она сделала плохого? Что? Нет, так не годится. Почему этот человек говорил о суде? Судят убийц, шпионов, воров. Она же ничего не украла. Не убила никого... Зяма убит. Как познакомилась с этим человеком... Пускай его приведут сюда... Все по порядку. Вот бумага, ручка. Она напишет. Сама напишет...

А где-то в глубине памяти ожили слова: "...суд всегда принимает во внимание чистосердечное признание".

Этот день был особенно длинным. Солнце закрыла светлая пелена. Батуми ждал дождя. Одуряюще и терпко пахли цветы. Воздух стал влажным и липким.

Она утром поругалась с Зямой. Просто так, от нечего делать. Ей не хотелось больше жить в этом городе, есть в душных шашлычных, пить кофе на набережной и ждать дождей. Она хотела уехать в Сочи. Увидеть знакомых, начать привычно-веселую, безалаберную ночную жизнь. Ей мучительно не хватало сплетен и новостей, элегантных поклонников, преувеличенно дружеских объятий знакомых киношников.

– Уезжай, если хочешь, - сказал Зяма, - я не поеду. У меня здесь дела.
– И потом, неужели я не имею права один месяц в году не видеть пьяных рож твоих знакомых?