Чтение онлайн

На пересечении улиц Ханкальская — Гудермесская нам попадается инженерная разведка одной из воинских частей, чистящей Ханкальскую, начиная от 30-го блокпоста. Мы скучно киваем друг другу и разворачиваемся обеими группами обратно.

Навстречу нашей колонне, на зачистку 28-го ПВРа, проносятся «ЗИЛы» комендатуры и Временного отдела, набитые русскими и чеченцами. Через пять минут, заходя в сонные, притихшие комнаты ПВРа, сотрудники начнут проверять паспортный режим, копаться в дебрях местной прописки и заглядывать в углы в поисках ночующих там боевиков. Результатом этой зачистки станет отсутствие всякого результата.

Во время завтрака до стен отдела доносится короткое эхо взрыва, за которым стрекочут быстрые очереди стрелкового оружия. Фугас. Через минуту на нашей волне проходит несколько слов: «…На Ханкальской подорвали „уазик“ чеченского ОМОНа…» Я напрашиваюсь к чеченскому гаишнику, на радость последнего, в поездку к месту взрыва. Вдвоем мы первые приезжаем на пересечение двух улиц.

В том месте, где час назад сошлись две наши разведгруппы и прошли его по переменке в обе стороны, словно выковырянная в земле, виднеется воронка взрыва. Рядом еще ядовито пахнет сгоревшей взрывчаткой. Фугас был заложен на редкость бестолково, а кроме того, был спрятан по ту сторону бровки. Потому-то мы и не обнаружили его утром. Местный житель, торгующий рядом минералкой и конфетами, рассказывает, как омоновцы, прибавив машине газу, стали беспорядочно палить во все стороны и продырявили целлофановую крышу его киоска. По-видимому, пострадавших не было.

После тихого часа, что обычно кончается в обед, я выхожу за ворота отдела искать себе работу. Там в двигателе своей «пятерки» ковыряется старый Воин Шахид. Вдвоем мы едем на его участок, где тот ходит вдоль улицы и переписывает в синюю книгу «Паспорт на административный участок» данные всех проживающих. Я осторожно толкусь у калиток, обрываю с кустов созревшие до красноты сливы, плююсь косточками и стреляю по сторонам глазами. Около двух часов Шахид старательно заносит данные прописки, место и время рождения, детей и всех живущих по адресу.

Он искренне и тихо по-мужски радуется проделанной работой, сообщая мне, что осталось проверить всего две улицы. Но я выше этого и даже не переживаю о каких-то записях в собственном паспорте, придуманных нашими министрами и здесь немилосердно от нас требуемыми. Это не Россия, здесь за каждую буковку, на которую ты отвлечешься на минуту, можно поплатиться продырявленной головой. Я открываю Воину свою маленькую тайну стопроцентной полноты такого же паспорта. Все население моего 20-го участка, собранное в ней с шести улиц: Украинская, 1-я Украинская, 2-я Украинская, Белорусская, 1-я Белорусская, 2-я Белорусская, от первого до последнего человека взято с потолка, придумано мною на досуге и занесено на худую, дешевую бумагу моего паспорта. Ни много ни мало около тысячи человек. Обошел я свой участок всего за три дня сидения в заспанном кубрике общежития. Воин впечатлен моей смекалкой и с интересом спрашивает:

— А если проверят?

С полной уверенностью в правде своих слов я весело отвечаю:

— Не проверят. Если бы ты был минимум капитаном и сидел в республиканском МВД, что нас контролирует, то ты бы поехал на 20-й участок, который так далеко за городом и где так часто появляются боевики, проверять записи какого смертного русского участкового?

Воин и сам понимает, что задал глупый вопрос, и, широко улыбаясь, твердо и уверенно произносит только одно:

— Нет.

— Вот и я про что говорю.

Забравшись в самый конец улицы, мы обрываем с кустов сладкую рубиновую черешню. Дерево одиноко торчит среди раскаленных от зноя дворов. Здесь так тихо, что слышно, как трутся друг о друга листья. На сотню метров вокруг нет ни одного жилого двора, нет ни одного живого человека. Закатанная асфальтом, опустевшая дорожка уходит дальше в завалы неподвижного хаоса, исчезает под обломками брошенных наземь крыш, ползет сквозь одичавший кустарник сонной улицы.

Какая дикая, непередаваемая красота прошедшего урагана большой войны замерла в этой жестокой, смертобойной старине отлетевших грозных лет! Утопленные в земле жилища еще помнят перебегающие редкие цепи пехоты, гусеничный лязг танков и тяжелую артиллерию обоих штурмов…

Дым, пожары и пепел пришли сюда, в город Грозный, нашу русскую крепость Грозную, заложенную терскими казаками в начале девятнадцатого века.

Неподвижный, перегретый сорокаградусной жарой воздух, как грустный страж общей беды, молча стоит рядом с нами.

Не наевшись досыта, из-за нехватки времени, черешен и слив, мы возвращаемся в отдел.

Ни дня без Рамзеса Безобразного!

В этот раз кто-то шепнул ему, что где-то за Минуткой неизвестные злодеи разбирают трамвайные пути, а рельсы сдают на рынке черного металла. Неслыханная в наши дни наглость! Я, Воин Шахид, Сириец, Шах и Киборг направлены Безобразным на двух машинах на поиски злодеев с заданием — организовать их доставку в отдел, где Рамзес рассмотрит возможность привлечения их к уголовной ответственности за кражу государственного имущества.

Ни чеченцы, ни я не собираемся шевелить и пальцем в темных делах Рамзеса. Никакого уголовного дела собрать он не сможет и не даст этого сделать нам, а Тамерлана в отделе нет. Закончится это все тайными переговорами с задержанными и роспуском их по домам.

Не обнаружив за Минуткой ни единой живой души, мы около получаса стоим перед воротами отдела, не спеша в нем показываться.

На вечернем построении Безобразный выговаривает, что с такими неторопливыми сотрудниками, как мы, скоро всю Чечню разнесут по косточкам:

— Скоро не только рельсы, скоро землю из-под вас таскать будут и продавать! А вы так и будете стоять смотреть!

В 06.00 всю службу МОБ из ГАИ, ППС и участковых Рамзес Безобразный выводит на рынок 8-го Марта, который якобы сегодня по его безоговорочному решению подлежит полному сносу и уничтожению.

Рамзес за короткое время своего бездумного правления успел договориться с администрацией района о судьбе рынка, как не отвечающего санитарным требованиям, стихийно здесь возникшего и вообще полностью незаконного. На самом же деле вся беда этих стариков, женщин и детей, промышляющих на скудный кусок своей послевоенной жизни торговлей у лотка, заключается в том, что они никак не желают приобрести в администрации района необходимые документы, которые некоторым даже не по карману. Дикие цены и дни бестолковых мытарств стоят за этими разрешениями на торговлю. Но не меньший грех чеченцев заключается в том, что они до сих пор не пришли изъявить покорность новому баю районного ОВД Рамзесу Безобразному.

Конечно, если смотреть со стороны порядка и закона, рынок давно нужно ликвидировать. Но с человеческой стороны все же можно пойти на компромисс и оставить людей в покое.

До самого обеда по всему рынку курят, плюются, перекидывают с плеча на плечо оружие русские и чеченские милиционеры. Всем глубоко плевать на распоряжение Рамзеса, и мы сквозь пальцы смотрим на выкладывающих свой товар людей. Прошли первые часы их буйного негодования, возмущения и удивления, прошли минуты их короткого и жалкого похода в администрацию, что приткнута здесь совсем рядом, у стен нашего отдела. Трусливые ее работники, оправдываясь и перекладывая с себя на милицию всю вину, виновато обещали рассмотреть их жалобу и наконец-то узаконить деятельность рынка, не преминув указать, что для этого надо сначала заплатить кучу разных налогов.

В 14.00 подъезжает запоздавший на полдня бульдозер и на самом краю сносит три самых бесхозных и грязных лотка. Вековая пыль медленно оседает над гнилыми обломками иссохших досок.

С обеда и до самого вечера я сплю. Результатов работы сегодня никаких, и я иду на крайние меры. За полчаса до построения составляю два административных протокола на шляющегося в углу комнаты Магомеда. Сегодня он не там перешел проезжую часть, а кроме того, жил без прописки в Грозном уже больше года. Магомед покорно расписывается под своим приговором и тут же растворяется в прокисшем воздухе каморки, как никогда не существовавшая на земле личность. Я показываю протоколы начальству, а потом сжигаю их на заднем дворе.