Чтение онлайн

Мелкие группы пэпээсников, участковых и омоновцев снуют по открытым настежь дворам, заходят в прибранные, чистые дома, проверяют документы, дергают с веток низко висящие абрикосы, теряются в сплошной зелени этого забытого богом поселка.

Я, Ахиллес, Заяц, Сквозняк и Хрон сидим на трубе газопровода и справляемся друг у друга по части содержимого кошельков. На собранные деньги мы покупаем, самое дешевое средство от голода — хлеб и минеральную воду.

Чья-то отвязавшаяся лошадь, широко раздувая ноздри, бродит рядом с нами. По пегим, сытым ее бокам аккуратно перекатывается отражающееся солнце. Ахиллес протягивает ей хлеб, и та, осторожно вытянув шею, касается губами его ладони. Мы по очереди кормим умное красивое животное.

Зачистка окончена.

На своем вездесущем автобусе с синими примятыми боками мы катимся через поселок Алды, минуем пустошь Заводского района, входим в Ленинский.

На ветхой лавочке у одного из домов мы около получаса ждем команды на его зачистку. За это время все, кто хотел уйти, давно вышли на улицу и скрылись в зелени нечищеных, заросших дворов.

На четверть жилой, наполовину уцелевший дом, за которым прячутся пыльные развалины трех пятиэтажек, принимает нас в свои обветшалые стены. Пороги некоторых квартир, не переходя в коридоры, оканчиваются здесь же пропастью рухнувшего пола, на дне которой лежат треснувшие потолки, и целые коробки перевернутых на голову комнат. Во дворах заросли свежих трав. Вздувшиеся, лопнувшие от напряжения, скосившиеся от ударов, первый, второй, третий, четвертый, пятый этажи… Из черной пустоты вместо крыш тянутся длинные ветви деревьев.

Это — центр города. Тишина стоит здесь над влажными, гниющими развалинами. Широкий ковер травы, волнуясь от дневного ветра, переливается оттенками зеленого цвета. Здесь нет ни одной тропинки, сплошное зеленое море. Оно ударяется своими волнами в надломленные, осевшие корпуса, перекатывается через рухнувшие их трупы, подбегает к воронкам и рушится в незасыпанные эти могилы. Война вышвырнула отсюда все, что было когда-то живо, прогнала навсегда былую радость, растоптала и убила сопротивлявшихся. Какой жестокий бой кипел здесь! Сколько понадобилось атак и контратак, чтобы так изуродовать, так разорвать и искрошить в песок этот сильный, могучий бетон, свести на нет высокие башни его стен, пожечь и испепелить их?..

Никто из нас уже не горит желанием проверять чьи-то паспорта, заглядывать в чьи-то жилища. Мы печально бродим по этим дворам, просиживаем на корточках у дороги, мнем в пальцах древесные листья, бросаем о стены камушки. Близится конец слишком долгого рабочего дня, и никому ничего не надо. И только омоновцы, никак не наигравшись в войну, все лупят и лупят в воздух. Наверное, правильно делают. Нам тоже охота пострелять, но в отличие от них с патронами у нас всегда очень туго.

Бойцы чеченского ОМОНа, сильные, рослые мужики, кого-то матерят на своем языке. Нецензурщина сплошь из русского. Один из них настолько усердствует, что ему делают замечание: тыкают рукой в бок. У чеченцев не просто не принято ругаться матом, но и вообще запрещено это делать. За это карает Аллах.

Зачистка исчерпала себя. ОМОН уже перевернул с ног на голову эти рухляди, разогнал или заставил попрятаться всю мужскую половину населения, исполосовал небо десятками очередей.

Зачистка установлена чьим-то распорядком на два часа, мы окончили ее за полчаса и теперь ждем непонятно у какого моря погоды.

Грозный!.. Сладкая сказка моей юности! Как я мечтал о тебе тогда, в черный год твоего падения! Первая чеченская война, которая обошла меня стороной, но с которой я неразлучно прошел все ее дороги до грузинских границ. Я, хилый четырнадцатилетний пацан, тогда спал и видел себя, штурмующим город, падающим десантом на головы врагов, рубящимся в рукопашной драке, первым въезжающим на продырявленном БТРе в стреляющий город. Это я хоронил павших своих товарищей, ненавидел и жестоко мстил за их смерти. Это я дрался за войну до победного конца, око за око, жизнь за жизнь! Грозный!.. Нигде я не мечтал оказаться так, как здесь. Тысячи городов, разбросанных по земному шару, не могли и на десятую часть заслонить света твоих кровавых пожарищ и гибельного торжества смерти. Город, который был разрушен именно для того, чтобы провести через себя горестную дорогу моей судьбы.

Ужасная, бездумная мечта глупой молодости, который год таскающая меня сюда, привела наконец в этот город на Сунже. В Грозный, который я теперь хочу забыть.

Мы садимся в машины и, сопровождаемые омоновцами, едем в отдел. Странная загадка этого сопровождения открывается на Минутке. Первая машина встает посередине площади. Это заслон.

Усталость, голод и ноющая обида держат нас за горло. Там, совсем рядом, какой-то километр отсюда, ненавидимый в иные часы, но такой близкий и любимый сейчас, остывает пыльный гранит отдела. Здесь, среди сухого поля Минутки, лежит дергающееся тело автомобильного потока.

Я с Плюсом останавливаю сразу две машины, не торопясь проверяю документы, мельком заглядываю в багажники. Мимо Тамерлана, виляя в сторону, проходит синяя «девятка», тот не успевает махнуть рукой и кричит нам, чтобы мы ее остановили. Но и я, и Плюс отворачиваемся и делаем вид, что не слышим. К черту эту «девятку»! Кому надо, тот и остановит. На самом краю Минутки омоновец с кривым оскалом разбитых зубов кладет перед самым носом машины очередь. Пучок искр взлетает и гаснет над асфальтом. Машина останавливается. Два кадыровца машут перед омоновцами красными корочками.

— Свои. Опаздываем.

Ночь застает нас на площади. Вся жизнь города, такая вялая и затасканная днем, оживает именно сейчас. Где-то со стороны гор вздохнула артиллерия. Из глубин самого Грозного посыпалось мелкое эхо перестрелки. Чеченский ОМОН устраивает беспрерывный фейерверк. За Романовским мостом шипят осветительные ракеты с блокпостов. Громадные тени красного, зеленого, желтого цвета корчатся и прыгают на изрубленных монолитах Минутки, будто смеются беззубой пастью в пенном облаке ночи.

Только в полночь я перетаскиваю ноги через порог своей комнаты. Около часа уходит на то, чтобы отсидеться в туалете, набить консервами живот, отскрести под ведром воды дневную грязь, перестирать затасканное тряпье одежды. Все…

В 06.00 Капитан-Кипеж бьет тревогу: «Пятиминутное построение всего отдела!»

Давно привыкшие к тому, что за пятиминутным построением стоит получасовое или часовое ожидание объявления цели этого построения, мы лениво поднимаемся с кроватей, хлюпаемся в умывальнике, чешем в бритых своих затылках и, угодив ложкой в прокисшее месиво каши, вскрываем консервы.

Последние секунды перед выходом на плац: еще босой Сквозняк трясет свои ботинки, ищет сносившиеся до дыр стельки; Опер надевает разгрузку и подтягивает валящиеся вниз штаны; Ара замер и, вероятно, молится сейчас всем богам о своей судьбе; я, обутый, одетый и навьюченный, съедаю вторую банку консервов.

На построении Рэгс отсекает от строя уголовный розыск, следствие и дознание. Остается служба МОБ. Окрыленные такой удачей, скоро и впопыхах (как бы не передумали!) баловни судьбы расходятся.

До наступления 07.00 часов мы въезжаем на базу чеченского ОМОНа. Тихое, светлое утро крадется там по пустому, лишенному людей двору. Сердитый и заспанный боец на КПП пожимает плечами и недоумевает:

— Что за спешка-то такая, зачищать? Наши только к восьми собираются…

Зачистка. Незнакомые улицы соседнего района. Как две капли воды похожие на любые другие.

Лишенные командования и предоставленные сами себе, мы нехотя высматриваем заселенные дворы, небрежно и на скорую руку проверяем паспорта, охотно и резво лезем в чащу затянутых зеленью руин. Красно-желтые шары абрикосов падают в широкие наши ладони, лопаются на шершавых языках, теснятся во вздутых, упругих животах. Переспелые и загнившие плоды мы весело бросаем друг в друга, размазываем их по стенам, топчем от безделья каблуками.