Чтение онлайн

Абсолютно бесхитростный сюжет. За столом, на котором красовались горы еды и стояло множество бутылок вина и ваза с крупными цветами, восседал человек с крючковатым носом в красно-белом полосатом наряде. Его окружали трое других людей, один из которых был одет на манер монаха. На дальней стене — резное распятие. Руки главного персонажа сложены на животе. Ангелы, как у них нередко водилось, порхали по комнате и трубили в трубы. Абсолютно нормальная сцена повседневной жизни шестнадцатого века. Написана, словно в спешке, грубыми, тяжелыми мазками. Явно набросок какой-то впоследствии законченной картины.

— Ну, Джонатан, давай, это по твоей части. Что ты о нем думаешь?

Аргайл недоуменно смотрел на полотно. Черт побери, какую игру с ним затеяли? Он в смущении помотал головой.

— Ничего не понимаю. — Его спутники с любопытством покосились на него. — Я хотел сказать: не понимаю, как тут можно колебаться. Это полотно, вне всяких сомнений, — набросок к одной из фресок жития святого Антония в Падуе. Не понимаю, какие могут быть сомнения?

— Ты уверен? — На Флавию произвела впечатление его безапелляционность. — Ты все-таки не специалист по Тициану.

— Абсолютно. Судя по всему, он написал набросок сцены к житию святого Антония, но эскиз был отвергнут братией. И тогда Тициан написал другой. Все сходится: пропорции те же, колористика та же, стиль тот же. Как известно, святой Антоний был монахом, как вон тот персонаж. Заметьте, что на всех трех фресках центральное место в сюжете занимает человек в красно-белом костюме. Я уверен, что перед нами «Чудо о трапезе». Не все на свете праведники. Святой Антоний оказался за столом в тот момент, когда хозяин решил отравить одного из своих гостей. Но присутствие Антония лишило яд его пагубной силы. В результате все почувствовали себя виноватыми и покаялись во грехах. В общем, обычное дело.

Бенедетти согласно кивнул.

— Вы очень начитанный молодой человек, — рассыпался он в похвалах, не догадываясь, что все эти сведения Аргайл почерпнул из дешевого путеводителя, который предусмотрительно приобрел накануне. — Вот только маленькая неувязочка: как справедливо заметила доктор Мастерсон, вся суть предания в том, что гость вкушает яд с радостью и при этом славит в своем сердце Господа. А этот человек явно болен. Кроме того, внизу имеется надпись. Думаю, из Книги Иова: «Человек умирает и распадается; отошел, и где он?» [9] . Как-то мало вяжется с идеей чуда спасения.

Аргайл и Флавия пододвинулись ближе и уставились на картину. Старик, без сомнения, говорил дело. Окружавшие центральную фигуру люди, насколько можно было судить, выглядели скорее ликующими, чем преисполненными благоговейного страха. Да и сам гость отнюдь не походил на человека, на которого только что снизошло покровительство Всевышнего. Наоборот, он казался изможденным: худобу мертвенно-бледного лица подчеркивали черные прямые волосы, а заострившийся нос выдавал душевную муку.

— Постойте-ка. Смотри сюда, Флавия. Неужели вот этот с рубильником тебе никого не напоминает? — Аргайл выхватил пачку фотографий и разложил на столе из красного дерева. Получилось очень убедительно. — Вот: абсолютное доказательство. Или почти абсолютное. Гость — тот же самый человек, что убийца-муж на другой фреске. И, кстати, тот же, что на портрете маркизы. Поэтому Мастерсон не стала искать документальных свидетельств — они ей были не нужны. И поэтому она отправилась в Падую. Не знаю, что вы на это скажете, — продолжал он с неожиданной живостью, повернувшись к синьору Бенедетти. — Я работаю агентом лондонских галерей Бирнеса в Италии. Если вы хотите продать полотно, я его беру. Небольшие комиссионные или процент — и я гарантирую, что картина уйдет за очень хорошую цену. И никаких затрат на установление авторства. Учитывая вот эти материалы, полотно не нуждается в освидетельствовании.

Бенедетти немного подумал и кивнул. Он был хоть и стар, но если дело касалось денег, скор на решения. Недаром в здешних местах говорят: банкир на всю жизнь банкир. Таков уж, наверное, воздух Ломбардии.

— Интересное предложение. Но вам придется взять на себя всю документацию и подготовку. Я пошлю вам письмо, в котором уточню свои требования. А вы направьте моему поверенному предварительный текст договора. Гонорар вы получите только в том случае, если полотно будет выставлено на продажу как подлинник Тициана. Это ясно?

Аргайл кивнул, соображая, не слишком ли далеко он зашел, и вместе с тем удивляясь решительности старика. Он в лучшем случае ожидал несколько недель затянувшихся переговоров. И теперь ощущал редкостную уверенность в себе — хотя это и не относилось к картине.

— Согласен. Я уверен, что получу свой гонорар. Нисколько в этом не сомневаюсь.

Рядом тихонько кашлянула Флавия, напоминая, что она никуда не испарилась.

— Извини, что перебиваю. Но ты, кажется, забыл, что мы приехали расследовать убийство, а не заниматься покупкой картин. И еще, я совсем не уверена, что правильно продавать и покупать то, что может послужить уликой.

— Насчет этого не беспокойся, — радостно улыбнулся Аргайл. — Оформление в наши дни занимает так много времени, что, когда начнутся торги, дело уже будет закрыто.

— Нет-нет, молодой человек, так не пойдет — запротестовал Бенедетти. — Я слишком стар для таких сроков. И должен позаботиться о наследниках.

— Расскажите мне еще о Жорже Бралле. Где он живет? — Флавия решила вернуть разговор в более практическое русло.

— На юге Франции. В своем маленьком доме, куда переехал после того, как ушел в отставку. И почти никогда его не покидает. А почему вы спрашиваете?

— Потому что недавно он все-таки его покинул, — покачала головой она. — Рекомендательное письмо Мастерсон было написано из отеля в Санкт-Галлене — это в Швейцарии — именно в тот день, когда там была сама Мастерсон. Для человека, который оставил комитет, Бралль поддерживает с его членами достаточно тесные контакты. Интересно, поведает он нам что-нибудь или нет. Так сказать, просвещенный взгляд со стороны. У вас есть его телефон?

— Боюсь, что вам будет трудно с ним связаться, — виновато ответил Бенедетти. — У него нет телефона; он их никогда не любил, а после того, как ушел на покой, вовсе дал волю своим странностям. Бралль не одобряет двадцатого столетия. У него прекрасный эпистолярный стиль, однако переписка — медленный способ общения.

Он дал им адрес, и Флавия спросила, готов ли Бенедетти заявить все сказанное им официально. Он согласился: почему бы и нет — с удовольствием. И гости покинули его дом. На улице Флавия опять поймала такси и велела шоферу ехать как можно быстрее в ближайший прокат автомобилей.

— Не нравится мне все это, — буркнул Аргайл. — Куда нас несет?

— Во Францию, — ответила Флавия. — Точнее, в Балазук. Думаю, что это деревня в Лангедоке. Около девяти часов езды. Будем там завтра. А обратно в Венецию полетим из Лиона. Суетно, наживем боль в загривке, но ничего не попишешь.

Вот уж чего Аргайл хотел избежать всеми силами, так это прогулки в час пик на «альфа-ромео» по итальянскому шоссе с Флавией за рулем. И все же он старался держаться спокойно и собранно — сжался на сиденье и беззвучно читал заупокойную молитву. А Флавия в это время гнала машину с постоянной скоростью сто шестьдесят километров в час, но если не считать ее привычку зажигать бесчисленные сигареты обеими руками, не давала особых поводов для обращения к Господу. Она была очень хорошим водителем. Но Аргайла тревожили другие участники движения.