Чтение онлайн

Живость и бодрый дух, царящие вокруг, успокаивали. Он может быть уверен, что если обстоятельства потребуют, эти люди будут отчаянно сражаться; важнее того — он мог быть уверен, что его моряки безропотно вынесут долгие дни пребывания в море, изнуряюще монотонную жизнь на борту линейного корабля. Но он должен намекнуть Бушу, что это бодрое настроение стоит поддержать. Конкурс: кто из моряков лучше спляшет хорнпайп или любительская театральная постановка — нечто в этом роде скоро может понадобится, прежде чем событий будет достаточно, чтобы занять все мысли матросов. С этим решением он повернулся и спустился вниз, почти убедив себя в том, что благодаря занятому утру ему удалось выбросить из головы заботы о том, что делать с Броуном, когда тот оправится от своей раны. В конце концов, Броун может и умереть. Кроме того, ему еще нужно было изучить карты залива Фришесгаф и подходов к Кенигсбергу, а заодно подумать о планах нанесения ударов по коммуникациям Бонапарта в этом районе, насколько это будет возможно. Если этот благоприятный ветер удержится, ему останется не более трех суток для того, чтобы продумать план атаки. Карты уже были разложены для него на столе, и Хорнблауэр погрузился в них, раздраженно крикнув, чтобы принесли несколько ламп осветить его темноватую каюту — без этого было трудно разобрать мелкие условные значки и цифры промера глубин. Разобраться с этими промерами было фантастически сложно и задача отнюдь не облегчалась от того, что в его распоряжении было целых три разные карты — шведская, на которой данные о промерах были обозначены в шведских футах, новая французская с глубинами в метрах и английская — даже не карта, а схема — с данными в морских саженях. Сравнивать их было делом весьма утомительным, и притом, как оказалось, безрезультатным, так как, в конце концов выяснилось, что данные не совпадают.

Между тем, необходимость нанесения удара была очевидной. В условиях бездорожья Польши и Восточной Пруссии, водный путь оставался единственным из возможных для снабжения огромной армии Бонапарта продовольствием и боеприпасами. Главной передовой базой французов был Данциг, откуда войска, сосредоточенные в центральной Польше, могли снабжаться по Висле. Однако значительные силы в Восточной Пруссии и на востоке Польше зависели от других водных систем, которые, подобно лучам, расходились от Кёнигсберга, Эльбинга и залива Фришесгаф. Именно этот залив — длинная и узкая лагуна, почти отрезанная от Балтийского моря длинной и узкой песчаной косой, — скорее всего и является районом интенсивных грузоперевозок на баржах из Эльбинга в Кёнигсберг. Пятьдесят миль в длину, дюжину миль в ширину, мелкий — максимум три-четыре морских сажени — с узким входом, охраняемым крепостью Пиллау. С точки зрения французов, это абсолютно безопасный маршрут для доставки припасов по воде, укрытый как от штормов, так и от англичан. Данциг был самым желанным объектом для удара на всём побережье Балтики, но Данциг практически недостижим, он лежит в нескольких милях вверх по течению Вислы и хорошо укреплен. Если Бонапарту для взятия Данцига понадобилось целых три месяца и сто тысяч человек, то Хорнблауэру вряд ли что-то удастся сделать с его парой сотен морских пехотинцев. Итак, Данциг для него недоступен и также недоступны Кёнигсберг или Эльбинг. Но остаются коммуникации между ними, которые он как раз и хочет нарушить — ничего более и не требуется. К тому же и ветер попутный — римляне увидели бы в этом доброе предзнаменование.

Эта ночь была идеальной для проведения разведки подступов к заливу Фришгаф. Было облачно, так что летнее небо, все еще скупо подсвеченное уже опустившимся за горизонт солнцем, не давало много света. Дул сильный бриз. На шлюпе, который Хорнблауэр недавно покинул, этим вечером пришлось раньше взять рифы на марселях. Сильный бриз и волнение на море означали, что вероятность встретить патрульную шлюпку — с солдатами на веслах — обходящую дозором вдоль бонового заграждения, которое Хорнблауэр решил осмотреть, будет гораздо меньше.

В то же время сам Хорнблауэр мучительные неудобства испытывал от качки. Тендер, на кормовой банке которого он сидел, подпрыгивал на волнах, то глубоко ныряя носом, то почти запрокидываясь на корму; вокруг него постоянно разлетались брызги, так что двоим матросам почти постоянно приходилось отчерпывать воду. Капли влаги безжалостно просачивались сквозь мельчайшие отверстия шлюпочного плаща; в результате Хорнблауэр быстро промок и замерз, а холод и резкие движения маленького суденышка напомнили ему о морской болезни. Если его тело чувствовало себя неудобно, то и желудку тоже было не по себе. В темноте он не видел ни Виккери, сидящего рядом с ним с румпелем подмышкой, ни Брауна, следящего за парусом и ощущал слабое удовлетворение при мысли, что и они не смогут заметить его неестественную бледность и болезненный вид. В отличие от некоторых других жертв морской болезни, которых ему приходилось встречать, Хорнблауэр не мог заставить вести себя естественно, находясь в таком состоянии, впрочем, как пришлось ему горько признаться в глубине души, он никогда не вел себя абсолютно естественно.

Он постарался поудобнее усесться на кормовой банке и поплотнее запахнул шлюпочный плащ. Немцы и французы, сторожившие Пиллау, не имели понятия, что английская эскадра находится у них под самым носом. Менее дух часов тому назад Хорнблауэр подошёл с двумя шлюпами, оставив «Несравненный» с бомбардирскими судами за горизонтом, вне видимости с берега. Слишком мягкосердечный начальник Кенигсбергского гарнизона вполне мог засомневаться, стоит ли в такую бурную ночь обрекать гребцов патрульной шлюпки на каторжный труд, но даже если соответствующие приказы все же и были им отданы, существовала вероятность, что младший офицер, непосредственно командующий этой шлюпкой, постарается уклониться от их выполнения — особенно, если учесть, что между французами, занимавшие высшие командные посты и немцами, оказавшимся у них в подчинении, не могло быть особо теплых чувств. Впередсмотрящий на носу издал слабый предостерегающий окрик и Виккери, переложив румпель, привел тендер круче к ветру. Шлюпка приподнялась на гребне, а когда она соскользнула в подошву волны, почти у самого борта возник темный предмет, слабо различимый во тьме, среди летящих брызг и сбившейся пены.

— Трос, сэр, — доложил Виккери, — а вот и бон, прямо по курсу.

На волнующейся поверхности моря прямо перед тендером едва виднелась неясная черная масса.

— Пройдем вдоль него, — произнес Хорнблауэр и Виккери положил руля по ветру; по его приказу парус пошел вниз и тендер развернулся параллельно к бону. Ветер дул не строго вдоль бонового заграждения, поэтому в непосредственной близости от него оставалось узкая полоска относительно спокойной воды. С наветренной стороны волны с грохотом перекатывались через него, но здесь поверхность моря на небольшом пространстве была гладкой, хоть и покрытой клочьями пены, отражавшей слабый свет, едва проникающий сквозь тучи с темного неба. Баковый зацепился за трос почти в самом месте его крепления к бону. Хорнблауэр снял свой плащ и, оставшись абсолютно беззащитным под дождем брызг, приготовился и прыгнул на бон. Когда он приземлился, волна, перекатившаяся с наветренной стороны, окатила его с ног до головы и он вынужден был отчаянно цепляться, буквально повиснув на пальцах ног и рук, чтобы его не смыло. Теперь он лежал на огромном древесном стволе, лишь малая часть которого приподнималась над водой. Располагая запасами лучшего леса Европы и возможностью организовать дешевую его перевозку по воде, французы, конечно же, выбрали самое тяжелое дерево чтобы защитить вход в порт. Он продолжал передвигаться по колоде на четвереньках, как привидение раскачиваясь на ее колеблющейся поверхности. Опытный марсовой или, например, Виккери, наверняка просто прошли бы по бону, но Хорнблауэр хотел лично исследовать состояние заграждения, а не получить сведения из вторых рук. Трос, которого он, наконец, достиг был самым толстым из всех, какие ему только приходилось видеть в своей жизни — по крайней мере, тридцатидюймовый, а самый толстый трос «Несравненного» был толщиной всего в девятнадцать дюймов. Он ощупывал колоду чуткими пальцами — а пронизывающий ледяной ветер свистел у него в ушах — и, наконец, нашёл то, что предполагал найти: один из стальных цепных стопоров, которым это бревно было соединено со следующим. Это была цепь с двухдюймовыми звеньями, прочность которой на разрыв составляла тонн сто или около того, глубоко вбитая в колоду; дальнейшие поиски почти сразу же обнаружили еще одну такую же цепь. Вполне вероятно, что под водой есть и другие, вместе штуки четыре или пять. Даже линейный корабль, идущий под всеми парусами с полным ветром, вряд ли сможет прорвать этот бон; вместо этого, он, скорее всего, рискует получить серьезную подводную пробоину. Вглядываясь сквозь летящие брызги, Хорнблауэр разглядел конец следующей колоды и ее цепи: промежуток между бревнами не превышал десяти футов. Ветер, дующий почти параллельно линии бонов заграждения, отжимал колоды к подветренной стороне, насколько этому позволяли соединяющие их стопора, так что вся линия заграждения напоминала рыбью кость. Также на четвереньках Хорнблауэр вернулся назад, привстал, с трудом сохраняя равновесие, и спрыгнул в шлюпку. В темноте, учитывая непредсказуемое поведение катера и бона в бурном море, выбрать подходящий момент для прыжка было непросто и он приземлился прямо на планширь, причем одна нога сорвалась в воду и Виккери втащил в шлюпку своего коммодора лишь с ничтожными остатками его былого величия.

— Отойдём чуть дальше под ветер, — приказал Хорнблауэр, — я хочу, чтобы промерили глубину у каждой колоды. Виккери отлично управлял тендером. Он удерживал его носом на ветер и, давая чуть увалиться под ветер, несколькими гребками смещал ее вдоль бревен бона. Браун стоял в средней части тендера, балансируя при дикой пляске на волнах и промерял глубины неуклюжим тридцатифутовым шестом. Нужно было быть исключительно сильным человеком, чтобы удерживать тяжелый шест на сильном ветру, зато, при соответствующем обращении, такой инструмент промера был гораздо более быстрым и менее шумным, чем обычный ручной лот. Четыре сажени — три с половиной — четыре — как того и следовало ожидать, бон лежал как раз поперек фарватера. С его наветренной стороны было не более пары сотен ярдов — с кабельтов — от песчаных пляжей Пиллау и Хорнблауэр, вглядываясь в ночь, был более, чем уверен, что от берега тянется ещё один, вспомогательный бон, дублирующий первый, который сделает невозможным как прорыв, так и отступление для любого корабля. Это означало, что любой корабль, пытающийся войти в залив с враждебными намерениями, будет наверняка потоплен или сожжен огнем тяжелых пушек Пиллау.

Они достигли подветренного конца бона. Далее шла полоска чистой воды до самой песчаной косы — Негрюнг, если называть её забавным немецким именем — которая на протяжении целых двадцати миль отделяла залив от Балтийского моря. Остающийся открытым проход был около четверти мили в ширину, но абсолютно непригоден в навигационном отношении. Шест Брауна дважды показал глубину в десять футов, а дальше становилось еще мельче — не больше шести или восьми.

Неожиданно Виккери тронул Хорнблауэра за руку и указал в сторону берега. Там появился как будто бы более плотный сгусток тьмы — патрульная шлюпка шла через отмели, чтобы нести караул у бона.

— Весла — на воду, — тихо приказал Хорнблауэр, — отходим в море.

Вальки вёсел были обмотаны матами, чтобы уключины поменьше скрипели; матросы напрягли спины, делая первые гребки и, пока страж спешил занять свой пост, катер потихоньку отошел в море, растворившись во мраке.

Когда расстояние между шлюпками стало достаточно большим, Хорнблауэр приказ поднять парус, и тендер устремился к «Лотосу». Хорнблауэра, в его насквозь промокшем платье, била неуёмная дрожь и терзали горькие мысли. Ему было стыдно за то, что Виккери наверняка заметил, как его коммодор дрожит только из-за того, что его пару раз обдало брызгами — настоящий моряк даже не обратил бы на это внимание. Раздражало и то, что, как и следовало ожидать, первая попытка найти «Лотос» в полной тьме не увенчалась успехом и тендеру пришлось лавировать на ветер и несколько раз менять галс прежде, чем им удалось разглядеть силуэт шлюпа. Затем до них долетел окрик с палубы и Браун взял рупор.

— Коммодор! — крикнул он, Виккери развернул тендер, чтобы подойти к подветренному борту «Лотоса» и Хорнблауэр прямо с банки шагнул на низкий борт шлюпа. На шканцах Виккери обернулся к нему, ожидая приказаний.

— Поднимайте паруса и отойдите подальше в море, мистер Виккери, — произнес Хорнблауэр, — убедитесь, что «Ворон» следует за нами. К рассвету мы должны быть вне видимости с берега.

Внизу, в тесной каюте Виккери, стягивая с себя промокшую одежду при помощи Брауна, неизменно хлопочущего вокруг, Хорнблауэр пытался заставить свой уставший мозг работать над стоящими перед ним проблемами. Браун достал полотенце и Хорнблауэр влил немного жизненного тепла в свои окоченевшие конечности. Виккери, убедившись, что корабль лег на заданный курс, постучал и вошёл, чтобы узнать, ничего ли не нужно его коммодору. Выпрямившись после того, как вытер ноги, Хорнблауэр со всей силы врезался головой в палубный бимс — на этом маленьком шлюпе подволок находился на высоте едва ли больше пяти футов. У Хорнблауэра вырвалось проклятие.

— Под световым люком на фут больше свободного пространства, сэр, — дипломатично заметил Виккери.

Световой люк был размерами три на два фута и, стоя под ним, Хорнблауэр смог, наконец, распрямиться, но даже теперь его волосы скользили по поверхности светового люка. Здесь же болталась на крюке лампа; одного неосторожного движения было достаточно, чтобы Хорнблауэр задел ее обнажённым плечом и тёплое вонючее масло плеснуло ему на ключицу. Хорнблауэр снова выругался.

— Сейчас вам принесут горячий кофе, сэр, — сказал Виккери.