Чтение онлайн

В те времена коммуникация напоминала игру в кегли; по крайней мере, так ее описывал немецкий ученый Торстен Хеннинг-Турау (нем. Thorsten Hennig-Thurau, р. 1967). Вот шар, в некотором отдалении выстроены кегли, и к ним пролегает дорожка. Не каждый бросок достигает цели, но это по большей части зависит от мастерства игрока (привратника), а не от шара (новость), не от кегельбана (канал СМИ) и не от кеглей (адресатов). С прорывом интернета этот теоретический фундамент подвергся влиянию эффекта, именуемого «пузырем фильтров». Теперь мы узнаём новости в основном из персонализированных новостных лент на веб-сайтах и в соцсетях, работа которых строится на алгоритмах. Мы получаем только информацию, автоматически подобранную в соответствии с нашими более ранними запросами в поисковиках. Например, подборка новостей может создаваться по принципу «People who liked this also liked…» (англ. «Людям, которым понравилось это, понравится также и…») или на основе того, что смотрят наши друзья. Так что новым гейткипером стал сегодня электронный алгоритм.

В 1967 году североамериканский исследователь средств коммуникации, чопорный анахорет Маршалл Маклюэн (англ. Herbert Marshall McLuhan, 1911–1980), в одночасье стал самым обсуждаемым человеком в мире. Помимо прочего ученый изучал так называемую коммуникационную революцию, переход от печатной продукции к «движущейся картинке» (телевидению), и суть ее он выразил в одном предложении, ставшем афоризмом: «The medium is the message» («Средство коммуникации само является сообщением»). Простота выражения обманчива: идею Маклюэна начинаешь понимать не сразу.

А совсем не то, что сразу приходит в голову: мол, средство коммуникации стало важнее, чем само сообщение (кстати, в понимании Маклюэна нет ничего неважного и самоочевидного). Смысл в другом: массмедиа важны не тем, что они передают сообщения, а тем, что меняют наше поведение, наше мышление, нашу жизнь.

Когда говорят о «массмедиа» или о «СМИ», прежде всего имеют в виду канал потока информации. А Маклюэн первым предположил, что на нашу повседневную жизнь сильнее влияет сам этот канал, а не сообщение, которое он передает. Когда меняются сообщения, синхронно с ними меняются только наши мнения. Но когда меняются сами средства коммуникации, меняется наш образ жизни и менталитет. В 60-е годы прошлого века эта идея поначалу казалась безумной.

Мы стали гораздо лучше понимать Маклюэна в наступившую эпоху социальных сетей. Подумайте о том, сколько места в нашей жизни занимает смартфон! Так замечание полувековой давности внезапно обернулось пророчеством: нашу действительность радикально видоизменило не то, что мы читаем в смартфоне, а то, что мы читаем в смартфоне (о том, почему нас до такой степени завораживает смартфон, почему мы дотрагиваемся до него чаще, чем до плеча возлюбленной, – в главе «Теория использования и удовлетворения»).

«Мы создаем себе инструменты, а затем инструменты создают нас, – писал канадский мыслитель. – Люди на самом деле не читают газеты, они погружаются в них каждое утро, как в горячую ванну». Разве нельзя сегодня сказать то же самое и об интернете? Впрочем, при жизни серьезнее к Маклюэну относились в среде хиппи, нежели в академических кругах. Это кажется парадоксом, как и тот факт, что консервативный католик Маклюэн вовсе не приветствовал развитие коммуникативных средств, которое описывал.

Эвфемизмы призваны сглаживать или затенять неприятные моменты. В правительстве скорее расскажут об «альтернативных методах допроса», чем о пытках. Крупные корпорации сообщают не об убытках, а о «негативном темпе прироста», в результате которого людей не увольняют, а «освобождают от работы», и они становятся не безработными, а «соискателями». Нам предлагают не дешевый, а «доступный» продукт. Дом престарелых становится «пансионатом для пожилых людей». Выходец из неблагополучной семьи именуется «педагогически запущенным». Когда же требуется негативная коннотация, то на помощь приходят дисфемизмы (они же какофемизмы): так, живущий на социальное пособие становится «паразитом», а беженцы – «массовым нашествием» или «вторжением».

Эвфемизмы – это «бомбардировщики-невидимки» риторики. На первый взгляд они незаметны, а когда их опознают – поздно: ущерб уже нанесен. Чиновники Третьего рейха обожали эвфемизмы: «переселение» вместо депортации, «защита крови» вместо чистоты расы, «землеустройство» вместо изгнания, «концентрационные лагеря» вместо лагерей смерти.

Эвфемизмы встречаются практически во всех политических документах и декларациях, даже в «Народной инициативе», инструменте прямой демократии в Швейцарии. Но так было не всегда. Например, первая народная инициатива, одобренная в 1893 году, называлась «О запрете ритуального убоя скота без предварительного оглушения» – вполне прозрачно, не так ли? Нынешние инициативы больше похожи на рекламные слоганы – они либо сглаживают, либо нагнетают напряжение, в зависимости от намерений инициаторов. Например: «За антикризисные финансы: денежная эмиссия только через Национальный банк!» или: «За брак и семью – против наказания за брак!» [4] .

Язык – не только инструмент коммуникации; он также передает наши мысли и чувства, многое сообщает о нашем социальном статусе. Язык – отражение состояния общества; он может служить средством политического диктата и дискриминации, например, при скрытом расизме или речевой девизуализации, «стирания» в терминологии лингвиста Луизы Пуш (нем. Luise F. Pusch, р. 1944). Примером подобного «стирания» является употребление существительных мужского рода для обозначения мужчин и женщин, в единственном и во множественном числе. В немецком, как и в других индоевропейских языках, для обозначения сообществ часто употребляются только формы мужского рода («Врач заботится о своем пациенте»). Участие женщин здесь допускается по умолчанию, но на самом деле их как бы и нет, они не стоят перед глазами. Исследования показали, что, говоря о профессиональных сообществах, мы, как правило, представляем себе мужчин. С другой стороны, начало фразы «Читатели и читательницы…» сразу вызывает образ группы, состоящей из мужчин и женщин (об этом в главе «Позиционный подход»).

Подобно тому как Ева была создана из ребра Адама, форма женского рода производится от мужского, а не наоборот, за редким исключением [5] . Такая логика отображает подчиненное положение женщины в обществе, и оно не изжито по сей день. И не только в языке. Именно поэтому представительницы феминистской лингвистики десятилетиями ратуют за реформу языка, за внедрение новых словоформ. Наиболее радикальные феминистки выступают не за гендерное равноправие, а за гендерное разнообразие, за уничтожение гендерного разрыва. Наглядный тому пример – игра со смыслами в немецком языке, где суффикс множественного числа женского рода – innen пишется и звучит так же, как и предлог «внутри». Так, в оппозицию множественного числа «Sch"uler – Sch"ulerinnen» внедряется написание Sch"ulerInnen, для транссексуалов – Sch"uler_innen, для бисексуалов – Sch"uler*innen, причем подразумевается произношение с твердым приступом (как два отдельных слова). Если вы поддерживаете транс*инклюзивное направление, то обращайтесь к слушателям, ориентацию которых вы не знаете, не «Дамы и господа», а, скажем, «Уважаемые присутствующие…» или еще более нейтрально: «Уважаемая публика…».

Языковое реформаторство феминисток давно стало предметом шуток и насмешек. И всё же: не придется ли нам (или нашим внукам) однажды привыкать к переменам, как уже было, когда исчезло «фройляйн» – обращение к незамужним? А ведь когда-то насмехались и над реформаторами тех времен!

При необходимости что-то сообщить мы используем знаки – и не только наш алфавит и звуки речи, но и жесты, мимику, формулы, символы, дорожные указатели, – всё, что донесет некую мысль до нашего визави. Мы слышим слово или видим знак – и распознаём образ. Учение о знаках называется семиотикой. Это наука на стыке разных дисциплин: психологии, философии, социологии, языкознания, информатики, дизайна, искусства и математики. Кратко ознакомимся с этой наукой.